Третья сцена перваго дѣйствія выводитъ передъ нами другую группу личностей; это -- крупные представители датскаго двора. Лаэртъ -- образованный молодой дворянинъ этого періода {Гервинусъ выставляетъ Гамлета, какъ человѣка цивилизованнаго періода, помѣщеннаго въ героическій вѣкъ грубыхъ нравовъ и физической отваги. ("Шекспиръ" Гервинуса, нер. Тимофеева, т. III, стр. 214--215). Врядъ ли найдется другая критика, такъ далекая отъ истины. Эпоха Клавдія, Полонія, Лаэрта, Озрика и людей, занимавшихся философіей въ Виттенбергѣ, есть вѣкъ сложный и утонченный и во всемъ противоположный героическому. См. Kreyssig. "Vorlesungen über Shakespeare" т. II, стр. 222.}; онъ обладаетъ хорошими манерами, рыцарскими правилами и храбростью: но его хорошія манеры чисто внѣшнія, его рыцарскія правила театральны, его храбрость на показъ. Онъ до извѣстной степени господствуетъ надъ событіями, такъ какъ онъ видитъ, насколько въ нихъ грубости, фальшиваго блеска, отсутствія внутренняго значенія. Въ его роли -- поступать красиво и говорить красивыя рѣчи, явиться къ королю и храбро требовать удовлетворенія за убійство отца; вскочить въ могилу сестры и выразить свое горе въ театральной рѣчи. Гамлетъ находитъ сходство своего положенія съ положеніемъ Лаэрта! Каждый изъ нихъ потерялъ отца насильственною смертью, и Лаэртъ не откладываетъ своего мщенія. Но у Шекспира контрастъ между Гамлетомъ и Лаэртомъ неблагопріятенъ для послѣдняго. Молодой щеголь не останавливается въ своемъ дѣйствіи ни предъ тяжелою мыслію, ни предъ колебаніемъ совѣсти. Онъ охотно соглашается на планъ короля относительно убійства и добавляетъ къ этому еще свою подлость -- ядъ на остріе своей рапиры. Лаэртъ не изучалъ философіи въ Виттенбергѣ {Шекспиръ напоминалъ о Лютерѣ, думаетъ Гервинусъ. Онъ думалъ о Джіордано Бруно, говоритъ Чишвицъ. Университетъ Виттенбергскій былъ знаменитъ. Джіордано Бруно называлъ его Аѳинами Германіи.}. Школою для Лаэрта служила столица Франціи, которая "такъ дорога для обычнаго, чувственнаго человѣка". Изъ разговора Полонія съ его слугою Рейнальдомъ мы можемъ заключить, что вынесъ оттуда Лаэртъ.
Гамлетъ любитъ Офелію -- маленькую сестру Лаэрта. Что такое Офелія? Можетъ ли она способствовать избавленію Гамлета отъ его печальной жизни, неотвязчиваго размышленія, отъ его слабости и меланхоліи? Джульетта избавила Ромео отъ грезъ эгоистическаго, самонаблюдающаго чувства, и ввела въ реальный міръ горя и радости. Что можетъ сдѣлать Офелія? Ничего. Это -- нѣжное, хрупкое сердечко, которое могло бы развить свои небольшія достоинства въ какомъ-либо красивомъ цвѣтничкѣ жизни. Гамлетъ впадаетъ въ слишкомъ обычную ошибку, предполагая, что человѣкъ почерпаетъ покой и отдохновеніе отъ присутствія слабой, нѣжной и привязчивой натуры, и что самая неспособность такой натуры раздѣлить заботы, которыми занято чье-либо сердце и мозгъ, служитъ для него источникомъ освѣженія и успокоенія. Это, дѣйствительно, бываетъ иной разъ, что насъ трогаетъ патетическое значеніе слабодушной веселости, чуждой великихъ міровыхъ интересовъ и печалей. Но Гамлету нужна была въ самомъ дѣлѣ сильная натура. Если онъ находилъ какое-либо утѣшеніе въ жизни, это утѣшеніе принесъ ему "не датчанинъ, а древній римлянинъ" -- его другъ Гораціо. Если бы Гамлетъ нашелъ существо, которое, кромѣ твердости и пассивной энергіи Гораціо, обладало бы еще пылкостью и энтузіазмомъ, то меланхолія Гамлета разсѣялась бы; онъ былъ бы вознесенъ въ свѣтлую и прочную область благихъ фактовъ, и тогда онъ не колебался бы на своемъ пути.
При данныхъ обстоятельствахъ, Гамлета скоро узналъ, и это сильно раздражило его, что Офелія неспособна ни быть предметомъ сильнаго чувства, ни въ себѣ развить, подобное чувство. Любящіе обмѣниваются кое-какими подарками, но душевнаго общенія между ними нѣтъ, и Гамлетъ въ раздраженіи совершенно вѣрно говоритъ: "Я никогда и ничего вамъ не далъ" {Кронбергъ переводитъ: "не дарилъ", но если Гамлетъ, дѣйствительно, подразумѣваетъ духовное общеніе, какъ предполагаетъ, повидимому, Даудевъ, то это выраженіе неудобно. Прим. перев. }. Гамлетъ сознавалъ, что никакое сильное чувство не сдерживаетъ отъ распространенія своей мысли о слабости матери на всѣхъ женщинъ. "Слабость,-- твое имя: женщина!" {Кронбергъ совершенно неточно передаетъ "Frailty" словомъ "ничтожество". Главное представленіе, которое должно быть здѣсь косвенно вызвано, есть непрочность чувства. Прим. перев.}. Будь на мѣстѣ Офеліи болѣе возвышенная натура, подобныя слова были бы отрицаніемъ его самого глубокаго убѣжденія. Пусть читатель сравнитъ подчиняющую энергію чувства, воображенія и воли Джульетты съ робостью и неувѣренностью въ себѣ Офеліи, съ ея безсильной нѣжностью и кротостью ея сердца, съ ея покорностью предъ всѣми ея законными опекунами и наставниками. Джульетта оставляетъ отца, мать, кормилицу и остается одинока съ могуществомъ своей любви, она всегда употребляетъ самое искреннее слово, всегда совѣтуетъ самый смѣлый поступокъ. И въ его позднѣйшихъ драмахъ замѣтно, какъ Шекспиръ доволенъ и какъ онъ любитъ останавливаться на проявленіяхъ мужества настоящей любви. Дездемона --
Смиренная, и робкая дѣвица,
Краснѣвшая отъ собственныхъ движеній,
(Д. I, сц. 3).
стоя рядомъ съ Отелло, смѣло отвѣчаетъ раздраженному отцу, дожу и венеціанскимъ вельможамъ. Имогена изъ-за Постума, въ состояніи направить на короля удары своего презрительнаго негодованія, и, какъ ни тонки и отдѣланы эти удары, они достаточно мѣтки, чтобы король ихъ почувствовалъ при всемъ своемъ гнѣвѣ. Но Офелія слѣдуетъ приличіямъ и робка, она лишена сердечной иниціативы, лишена воображенія, выбираетъ слова съ дѣвической осмотрительностью: "Онъ признавался мнѣ въ склонности своей". Полоній спрашиваетъ: "Что-жь ты повѣрила его признанью?-- "Не знаю, право, что и думать мнѣ". (Д. I, сц. 3). Можетъ быть, ея отецъ и братъ правы, что "клятвы" Гамлета, на которыя она, бѣдная дѣвочка, положилась, суть лишь "свистки для перепелокъ". Въ помѣшательствѣ она высказываетъ то впечатлѣніе, какое произвели на нее слова Полонія и Лаэрта и которое она до тѣхъ поръ скрывала: она "все говоритъ, что слышно, какъ дуренъ свѣтъ". Джульетта разрѣшила свои сомнѣнія, не совѣтуясь со старымъ Капулетти или съ кормилицей, но идя прямо къ полному познанію сердца Ромео и возбуждая въ этомъ сердцѣ страсть, которая, по чистотѣ, уступала только ея страсти. Когда отецъ учитъ Офелію не довѣрять человѣку, котораго она любитъ, удаляться отъ него, не принимать его писемъ, она ограничивается выраженіемъ своей кроткой, мелкой покорности: "Я повинуюсь".
Въ этой сценѣ есть и комическій элементъ, но онъ не очень подчеркнутъ. Шекспиръ, "хитрый Шекспиръ, плутъ" (der Shakspere, der Schalk), {F. Th. Yischer, въ Jahrbuch der Deutschen Shakespeare-Gresellschaft T. II, стр. 149.} видимо, смѣется, но сдерживаетъ свой смѣхъ. Лаэртъ прочелъ наставленіе Офеліи, и она въ свою очередь рѣшается дать ему, по праву сестры, небольшой совѣтъ. Лаэртъ вдругъ вспоминаетъ, "что ему пора уже быть на кораблѣ: "я промедлилъ слишкомъ долго". Офелія "придала разговору ненужный и неприличный оборотъ.... такъ какъ противоестественно для сестры читать наставленія брату" {С. E. Moberly. Rugby edition of "Hamlet", p. 21.}. Но въ это время появляется почтенный камергеръ. Лаэртъ, котораго считали ушедшимъ, застигнутъ врасплохъ. Одно средство избавиться отъ неизбѣжнаго выговора, это -- стать на колѣни и просить вторичнаго благословенія. Ничего не значитъ, что это все уже было продѣлано раньше? Посадите старика на его конька, вызовите его на высказываніе мудрыхъ изреченій и онъ пойдетъ болтать:
Благословите дважды,
И благость дважды на меня сойдетъ.