Судьба опять свела насъ на прощанье.
(Д. I, сц. 3).
Наставленія Полонія -- это сборъ цитатъ изъ романа "Эвфуэсъ" Лили {M-r W. L. Rushton, въ Shakespeare's Euphuism, pp. 44--47 (London. 1871), сопоставляетъ рядомъ наставленія Полонія и Эвфуэса. Полоній. Не говори, что мыслишь. Эвфуэсъ. Не будь болтливъ. Полоній. Не марай руки, со всякимъ встрѣчнымъ заключая братство. Эвфуэсъ. Не всякій, кому ты подашь руку, соединенъ съ тобою дружбой; Полоній. Остерегись, чтобы не попасться въ ссору. Эвфуэсъ. Не ссорься за всякій пустякъ. Полоній. Всѣхъ слушай, но ре всѣмъ говори. Эвфуэсъ. Лучше слушать, что говорятъ, чѣмъ говорить то, что думаешь". И Полоній и Эвфуэсъ высказываютъ свое наставленіе, какъ "эти немногія правила" (these of precepts).}. Это наставленіе получаетъ значеніе для пьесы не столько но его содержанію, сколько по его пріему поучительныхъ изреченій. Мудрость Полонія -- это мелкая мудрость свѣтскаго благоразумія. Онъ мастеръ узнать истину окольными путями, "обходами за скрытымъ переулкомъ, проселками". Онъ изучилъ поверхностную повѣсть жизни. Истинной мудрости къ немъ нѣтъ и проблеска. Шекспиръ хочетъ показать въ этой рѣчи лишь одно: что мудрость этого рода, которую встрѣчаемъ у Полонія, состоитъ изъ ряда поучительныхъ правилъ; вся она можетъ служить только образцомъ для прописей. Это значитъ, что его мудрость не вытекаетъ изъ богатой или глубокой натуры, но изъ небольшого запаса, долгаго и поверхностнаго опыта. Таково значеніе пріема поучительныхъ изреченій. И совершенно правильно Шекспиръ влагаетъ въ уста Полонія благородныя слова:
Будь вѣренъ самому себѣ,
И, слѣдственно, какъ дважды два четыре,
Не передъ кѣмъ не будешь ты фальшивъ.
(Д. I, сц. 3).
Да, Полоній среди своей прописной морали помѣстилъ и великую истину, но и это выходитъ у него какимъ-то жесткимъ, безжизненнымъ мудрствованіемъ, какъ и все остальное: "одѣвайся пышно, не занимай и не давай взаймы; будь вѣренъ самому себѣ" {Сравните и поставьте рядомъ съ совѣтомъ Полонія слова Графини Бертрану при разставаніи ("Конецъ всему дѣлу вѣнецъ". Д. I, сц. 1). Замѣтьте, какъ рѣчь Графини начинается и оканчивается страстными материнскими порывами страха гордости, заключающими между собою немногія нравственныя наставленія, которыя она усиливается дать сыну.}.
Но чтобы вполнѣ оцѣнить и вкусить нравственность камергера, мы должны наблюдать его въ первой сценѣ втораго дѣйствія. Рейнальдо отправляется шпіономъ слѣдить за тѣмъ же сыномъ, котораго такъ нѣжно благословилъ отецъ. Полоній не ожидаетъ идеальной нравственности отъ своего сына. Естественно, что Лаэртъ будетъ кутить въ Парижѣ. Если онъ возвратится блестящимъ молодымъ дворяниномъ, искуснымъ наѣздникомъ, ловкимъ фехтовальщикомъ, способнымъ играть на лютнѣ, Полоній сохранитъ безъ всякаго неудовольствія на душѣ то, что онъ узналъ о "проказахъ и шалостяхъ сына" {Послѣднія слова Полонія, обращенныя къ Рейнальдо: "Да музыку, чтобы онъ, Лаэртъ, не покидалъ". Объ этихъ словахъ Фишеръ пишетъ: "Эти немногія слова заключаютъ ключъ ко всему остальному: пусть сынъ предается игрѣ, пьянству, дракѣ, ругательствамъ, ссорамъ, пусть ходитъ въ веселые дома "vidilicet Bordelle", лишь бы онъ не оставлялъ музыки. Истинно-дворянское воспитаніе! "Die realistische Shakespeare-Kritik und Hamlet", von F. Th. Vischer въ "Jahrbuch der Deutschen Shakespeare-Gesellschaft", т. II, стр. 149.}.
Въ это время Гамлетъ среди своего безплоднаго утомленія жизнью, получаетъ толчокъ, но толчокъ не радостный. Духъ его отца является людямъ. Съ Гораціо и Марцеломъ, Гамлетъ ждетъ ночью на площадкѣ появленія тѣни. Имъ слышны звуки шумнаго пира Клавдія. Гамлетъ увлекается рядомъ размышленій, вызванныхъ привычками датчанъ напиваться; то, что окружаетъ его, для него исчезло, онъ забылъ цѣль своего прихода, онъ погрузился въ собственныя мысли. Тѣнь появляется прежде, чѣмъ Гамлетъ замѣчаетъ это; Гораціо приходится прервать его размышленія и обратить его вниманіе на привидѣніе. Едва Гамлетъ слышитъ слово "Убійство", произнесенное отцомъ, какъ онъ уже готовится "летѣть къ мести" -- въ мысляхъ --