На крыльяхъ,

Какъ мысль любви, какъ вдохновенье быстрыхъ.

(Д. I, сц. 5).

Онъ измѣнитъ весь свой умственный строй, забудетъ искусство и философію, забудетъ все, исключая воспоминанія объ убитомъ отцѣ. И когда тѣнь исчезаетъ, онъ вытаскиваетъ не мечъ, а записную книжку {W. Oehlmann, Jahrbuch der Deutschen Shakespeare-Gesellshaft, T. III. стр. 211.}. Въ нее, по крайней мѣрѣ, онъ можетъ занести черное на бѣломъ, что улыбающійся Клавдій -- злодѣй, можетъ закрѣпить фактъ, внѣ возможности сомнѣнія или колебанія, потому что субъективныя впечатлѣнія, какъ хорошо сознаетъ Гамлетъ, не удерживаются съ тою несомнѣнностью, какая, повидимому, отличаетъ ихъ въ исключительный моментъ возбужденія. Съ этихъ поръ онъ будетъ помнить только о тѣни, и, чтобы вполнѣ увѣрить себя въ этомъ, онъ записываетъ прощальныя слова отца: "Прощай, прощай и помни обо мнѣ!" Онъ, такимъ образомъ, какъ будто завязываетъ узелокъ на своемъ платкѣ {Hobler, Aufsätze über Shakespeare (Bern, 1865), стр. 138.}. Онъ сознаетъ, что не созданъ для дѣйствія, что фактъ у него постоянно стремится ускользнуть и замѣниться идеей И онъ рѣшается остерегаться этого въ настоящемъ случаѣ.

Въ этотъ моментъ возбужденія чувства Гамлету является внезапно мысль принять на себя шутовское настроеніе. Что за цѣль при этомъ у Гамлета? Онъ находитъ, что невольно его поведеніе становится страннымъ, непонятнымъ.

Онъ освободился "отъ собственнаго сознанія подавляющихъ и сверхъестественныхъ элементовъ порывистымъ переходомъ къ смѣшному, чѣмъ-то въ родѣ дерзкой хитрости, граничащей съ горячечнымъ бредомъ". Его мысль борется, чтобы "принять свое обычное теченіе и подавить страшные формы и звуки, захватившіе власть надъ нею" {Первая цитата переведена изъ S. Т. Coleridge, вторая изъ опыта Hartley Coleridge, "On the Characters of Hamlet, Essays and Marginalia", vol. I, pp. 151--171. Писатель, предшествовавшій С. T. Кольриджу, хорошо сказалъ: "Гамлетъ вполнѣ сознавалъ, какими странными для другихъ должны казаться его невольныя неприличія; онъ понималъ, что не можетъ сдержать ихъ; онъ зналъ, что окруженъ шпіонами и справедливо опасался, что его подозрѣнія или намѣренія могутъ быть открыты. Какъ же предотвратить эти результаты? Прикидываясь помѣшаннымъ, чѣмъ онъ частью и быль.", Richardson's Essays on Shakespeare's Dramatic Characters (1786), p. 163.}.

Онъ прикидывается безумнымъ, чтобы скрыть дѣйствительное разстройство своей мысли. Его излишнее возбужденіе можетъ выдать его; но если будетъ рѣшено, что онъ помѣшанъ, то эти припадки излишняго возбужденія не будутъ подвергнуты ни наблюденію, ни изслѣдованію.

Въ эту минуту Гамлетъ чувствуетъ непосредственную потребность успокоить себя, уединиться, въ уединеніи овладѣть собою и ясно понять, насколько измѣнился порядокъ вещей. При блескѣ двора его преслѣдуютъ любопытные, подозрительные взгляды; онъ слишкомъ выставленъ "на солнце".

Но быть на виду у всѣхъ и въ то же время скрыться; быть понятнымъ для себя и загадочнымъ для другихъ; быть рядомъ со всѣми, но быть самому недоступнымъ ни для кого, это -- было бы завидное положеніе! Безуміе обладаетъ превосходными льготами, привилегіями. Огражденный преимуществомъ оставаться непонятнымъ, онъ можетъ доставить себѣ удовольствіе,-- вполнѣ высказывать свои мысли и вставлять въ разговоръ другихъ людей слова, закрытыя маскою, которую и ему приходится надѣть на себя -- слова, облеченныя формой шутовской притчи, мрачныя изреченія, высказывающія истину полъ покровомъ тайны.

Гамлетъ не прикидывается помѣшаннымъ для того, чтобы скрыть какой - либо планъ мщенія. У него нѣтъ никакого плана. По отношенію къ его способности дѣйствовать это кажущееся помѣшательство есть для него несчастіе. Вмѣсто того, чтобы помогать ему совершить что-либо, оно является одною изъ причинъ, задерживающихъ его дѣятельность. Потому что теперь вмѣсто того, чтобы навязать міру свою волю и принудить его подчиниться ей Гамлетъ можетъ наслаждаться наблюденіемъ и критикою.-- наблюденіемъ и критикою себя и другихъ. Онъ можетъ понимать и насмѣхаться, между тѣмъ какъ ему слѣдовало бы серьезно приняться за дѣло. И вотъ онъ высказывается, благодаря тому, что его не понимаютъ. Онъ не имѣетъ въ виду произвести какое-либо дѣйствіе своею рѣчью, кромѣ того случая, когда онъ обращается къ совѣсти Гертруды. Его слова не суть дѣла. Онъ произноситъ ихъ, давая себѣ волю для того только, чтобы побаловать свои умственныя или художественныя наклонности, или чтобы удовлетворить свой временный припадокъ меланхоліи, раздраженія или презрѣнія. Онъ смущаетъ Полонія своими насмѣшками, не ведущими ни къ какой цѣли, но доставляющими Гамлету горькое удовольствіе тѣмъ, что они тонки и умны. Онъ обращается со странною откровенностью къ своимъ придворнымъ пріятелямъ, которые потому, что они заняты мыслями о свѣтскихъ успѣхахъ и свѣтскомъ честолюбіи, понимаютъ его слова какъ разъ на выворотъ, и сущность тайны остается вполнѣ недоступною ихъ слабымъ умамъ. Когда онъ описываетъ имъ свое меланхолическое настроеніе, онъ въ дѣйствительности говоритъ самъ съ собою наединѣ. Ничего нѣтъ легче, какъ сбить ихъ съ толку. "Острое слово спитъ въ ушахъ глупца" (Д. IV, сц. 1). Остроуміемъ своего передразниванія и своихъ насмѣшекъ Гамлетъ какъ бы вознаграждаетъ себя за свое бездѣйствіе; эта умственная гибкость, эта подвижность льститъ его самосознанію, и онъ только изрѣдка принужденъ замѣтить, какъ замерла его воля.