(Статья проф. Эдуарда Даудена изъ "The Fortnightly Review").
Когда, спустя нѣсколько лѣтъ послѣ смерти Шекспира, ему воздвигнули памятникъ въ приходской церкви Стратфорда, подъ бюстомъ были вырѣзаны двѣ строки изъ латинскаго элегическаго стихотворенія, посвященнаго умершему. "Онѣ, навѣрное, были начертатаны,-- говоритъ м-ръ Halliwell-Phillipps,-- съ полнаго согласія его старшей дочери, соорудившей, по преданію, этотъ памятникъ исключительно на свои средства". Какую похвалу считали родственники Шекспира наиболѣе подходящей для него? Какъ должны были, по ихъ мнѣнію, вспоминать о немъ его сограждане? Какъ о поэтѣ? Да, но поэтъ занимаетъ здѣсь не первое и не второе мѣсто: Arte Marinem,-- гласитъ надпись,-- не слишкомъ-то удачное сравненіе -- "въ искусствѣ Виргилій"? Но, прежде чѣмъ придти къ Виргилію, она инымъ образомъ прославляетъ Шекспира: Ivdicio Pylium, Genio Socratem -- по разсудительности Несторъ, по генію Сократъ. Сначала его ставятъ на ряду съ мудрымъ руководителемъ людей, къ которому имѣлъ привычку обращаться во всѣхъ затрудненіяхъ вождь троянскаго похода и который былъ главою трехъ поколѣній, такъ что его совѣты и предписанія стали подъ конецъ уподоблять внушеніямъ безсмертныхъ боговъ -- "по разсудительности Несторъ"; а затѣмъ его сравниваютъ съ мудрѣйшимъ изъ пытливыхъ умовъ Греціи, съ Сократомъ, относительно котораго мы находимъ у его ученика Платона слѣдующія слова: "Я никогда не подумалъ бы, что встрѣчусь съ человѣкомъ, подобнымъ ему по мудрости и терпѣнію". Развѣ не значитъ это, что стратфордскіе сосѣди Шекспира, среди которыхъ онъ жилъ, говорилъ и дѣйствовалъ, и передъ глазами которыхъ долженъ былъ возвышаться этотъ памятнику, признали въ творцѣ Короля Лира и Бури человѣка, одареннаго необычайнымъ здравымъ смысломъ и трезвымъ разсудкомъ -- прежде всего другаго, человѣка мудраго? Отрывая взоръ отъ надписи и поднимая его къ бюсту, мы утверждаемся въ этомъ впечатлѣніи, благодаря еще слѣдующему доказательству: мы видимъ предъ собою могучую голову съ широкимъ и высокимъ лбомъ, какія мы встрѣчаемъ порою въ жизни и всегда связываемъ съ представленіемъ о мудрости, геніальности и громадномъ, но спокойномъ дарованіи, въ которыхъ все свободно размѣщается, которыя заключаютъ въ себѣ такое множество предметовъ, что каждый изъ нихъ уравновѣшивается другимъ, и никакая отдѣльная мысль или наклонность не можетъ сдѣлаться порывистой, чрезмѣрной или рѣзкой.
Для насъ такой человѣкъ необходимо долженъ явиться руководителемъ, въ жизненномъ пути, хотя мы знаемъ къ нашему утѣшенію, что онъ никогда не стремится поучать чему-либо. Это мы, болѣе мелкіе люди, разъ что намъ удалось уловить какіе-нибудь клочки истины изъ великаго итога вещей, тотчасъ же торопимся навязать ближнимъ наше неважное ученіе. Но самые великіе люди видятъ необъятное зрѣлище жизни и, по мѣрѣ того, какъ они наблюдаютъ это зрѣлище, оно ихъ успокоиваетъ и удовлетворяетъ, и они вовсе не думаютъ учить или проповѣдывать, а только говорятъ то, что они видѣли.
Однакожь, вѣрно, какъ объявилъ это Вордсвортъ, что всякій великій поэтъ есть наставникъ, и тотъ, кто болѣе всѣхъ другихъ почерпаетъ изъ жизни и изъ природы, есть величайшій изъ подобныхъ наставниковъ. Всякій выдающійся поэтъ есть учитель въ смыслѣ образованія характера; онъ обучаетъ своего питомца тому или другому способу смотрѣть на вещи, и, быть можетъ, нѣтъ лучшаго средства оцѣнить здравость, силу и широту ума великаго писателя, какъ прослѣдить складъ характера, вырабатывающійся подъ его вліяніемъ. Мы могли бы, пожалуй, вывести наши предположенія о житейской мудрости Шекспира изъ различныхъ афоризмовъ на ту или другую тему, выбранныхъ изъ его твореній, но относительно драматическаго писателя такая попытка затруднительна и врядъ ли законна. Выгоднѣе будетъ поставить вопросъ: какого рода ученикъ вырабатывается учителемъ? Ибо отвѣтъ на этотъ вопросъ будетъ включать въ себѣ не только результаты содержанія его ученія, но и результаты, быть можетъ, болѣе важные, его методовъ. Мы знаемъ типъ характера, склонный образоваться подъ вліяніемъ Данта: типъ человѣка глубокаго, съ сильно натянутыми струнами души, одареннаго проницательнымъ духовнымъ зрѣніемъ, суроваго, но обладающаго источниками безпредѣльной нѣжности, бьющей ключомъ изъ камня; его чресла всегда препоясаны, и свѣтильникъ его горитъ неугасимо. Мы знаемъ типъ человѣка, образующійся въ общеніи съ геніемъ Мильтона: это -- характеръ, почерпающій свою твердость въ восторженной покорности великому Вершителю человѣческихъ судебъ, то воспаряющій къ небу на крыльяхъ стремленія, то остающійся на землѣ вооруженнымъ бойцомъ за дѣло Божіе противъ всѣхъ силъ міра, противъ плоти и діавола. Въ наши дни обоготвореніе Шелли достигло своихъ крайнихъ предѣловъ; но вліяніе Шелли на образованіе характера, поскольку его можно отдѣлить отъ немногихъ руковорщихъ идей, составляющихъ общее достояніе этого революціоннаго вѣка, было неопредѣленно и неуловимо, какъ дѣйствіе музыки. Пища хамелеона -- свѣтъ и воздухъ {См. стихотвореніе Шелли An Exhortation (Увѣщаніе), гдѣ проводится параллель между поэтомъ и хамелеономъ. Прим. перев. }; коренныя зубы человѣка указываютъ на необходимость болѣе существеннаго питанія; намъ требуются даже кремнистыя частицы для образованія костей, и юноша, который сталъ бы питаться одною только поэзіей Шелли (какъ ни достойна она удивленія въ качествѣ аксессуара), пожалуй, выказалъ бы въ скоромъ времени признаки умственнаго или нравственнаго рахитизма. Въ концѣ-концовъ, послѣдователь Вордсворта занимаетъ болѣе выгодное положеніе сравнительно съ питомцами другихъ учителей. Мечтательный свѣтъ поэзіи Вордсворта не скрытъ отъ насъ облаками: онъ переливается на скалахъ и утесахъ, а когда свѣтъ погасаетъ, какъ это случилось съ самимъ Вордсвортомъ въ серединѣ его жизненнаго поприща, тогда остается нѣчто существенное и почтенное -- почтенный гранитъ, замѣтный на лицѣ Вордсворта -- пѣвца долины, когда исчезаетъ Вордсвортъ -- мистикъ. Подъ настроеніемъ созерцательнаго энтузіазма у послѣдователя Вордсворта пролегаетъ прочная основа характера. Однако, подобно своему учителю, чистый и простодушный питомецъ Вордсворта слишкомъ долго пребываетъ на вершинахъ холмовъ и въ одной и той же зеленой долинѣ; его собственный кругъ мыслей и чувствъ слишкомъ удовлетворяетъ его. Замкнутый въ идеалѣ, онъ усвоиваетъ себѣ нѣкоторыя стороны островнаго нрава, его упорство и ограниченность, его величественную нетерпимость.
"Intent on high designs, а thoughtful band"...
"Отдавшись высокимъ цѣлямъ, вдумчивою толпой" проходятъ "властелины человѣческаго рода" въ поэмѣ Гольдсмита. Быть можетъ, какъ и эти сыны Британіи въ Путешественникѣ, кланъ Вордсворта стоитъ выше всѣхъ другихъ группъ современнаго человѣчества. Онъ несомнѣнно представляетъ вдумчивую толпу, и толпу, отдавшуюся высокимъ цѣлямъ. Но, какъ и сыны Британіи, эти люди нерѣдко вращаются въ удивительно пассивной средѣ и не могутъ не дать почувствовать своего превосходства уроженцамъ другихъ странъ --
"Gay sprightly lands of innocence and ease"
(Свѣтлыхъ, веселыхъ странъ невинности и покоя).
И со всѣмъ тѣмъ высшая мудрость отправляется на поиски жизненныхъ случайностей съ бодрою, смѣлою веселостью, которая есть, въ сущности, серьезность. Легко можетъ наступить такое время, когда вордсвортовскія долины и вершины уже не будутъ удовлетворять нашего духа, когда намъ захочется смѣло пуститься вдаль, когда нами овладѣетъ непреодолимое желаніе увидѣть міръ, скрывающійся за холмами, когда въ душѣ нашей изсякнетъ та сила страстнаго созерцанія, которая дѣлаетъ все предметомъ тихаго, но пламеннаго восторга, когда мы почувствуемъ необходимость обратить свои мысли къ дѣйствительности и дѣятельности, увидѣть множество незнакомыхъ лицъ мужскихъ и женскихъ и ощутить на себѣ міровую волну. Если на насъ найдетъ такое настроеніе, мы уже не будемъ въ состояніи наслаждаться безмятежно нашею нагорною равниной и, попрежнему, собирать съ нея жатву; странное недовольство отравитъ все наше блаженство, и тогда будетъ всего лучше и благоразумнѣе взвалить на плечи котомку, бросить прощальный взглядъ на холмы, озаренные утреннимъ солнцемъ, и пойти бродить по бѣлому свѣту, чтобы изслѣдовать незнакомыя страны, увидѣть далекія моря и рѣки.
Шекспиръ переноситъ насъ въ этотъ міръ, на широкіе жизненные пути. Другіе поэты удовлетворяютъ насъ на время, или удовлетворяютъ одну какую-нибудь сторону нашей природы, или же какую-нибудь отдѣльную группу людей, но онъ дѣйствуетъ благотворно на всѣ возрасты и на всякаго человѣка; мы всегда можемъ согрѣвать свою душу свѣтомъ его зрѣющей мудрости и пламенемъ его благороднаго сердца. "О широтѣ сферы, обнимаемой Шекспиромъ,-- говоритъ м-ръ Рёскинъ (Ruskin),-- я скажу только то, что мѣра интеллектуальности каждаго рожденнаго послѣ него человѣка въ области творческой мысли можетъ быть опредѣлена соотвѣтственно той степени, въ какой онъ воспринялъ ученіе Шекспира". Пожалуй, это черезъ-чуръ смѣлый полетъ фантазіи, но можно утверждать съ полнѣйшимъ убѣжденіемъ и согласно съ самою трезвою истиной, что изъ всѣхъ вліяній, проистекающихъ изъ новой литературы, вліяніе Шекспира наиболѣе здравое и наиболѣе могущественное въ смыслѣ образованія характера. Это объясняется тѣмъ, что оно оказывается одинаково широко, глубоко и высоко. Оно не дѣлаетъ человѣческій умъ сильнымъ или глубокимъ, но узкимъ, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, не дѣлаетъ его широкимъ, но поверхностнымъ, и, помогая ему тверже и увѣреннѣе овладѣвать фактами простой земной дѣйствительности, оно не задерживаетъ тѣхъ мыслей, которыя возносятся на высочайшія вершины человѣческихъ стремленій.