Теперь спрашивается, какой складъ придастъ Шекспиръ человѣку, подчинившемуся его вліянію? Во-первыхъ, онъ удалитъ своего питомца отъ всякихъ доктринерныхъ теорій жизни, отъ всякихъ тонкихъ абстракцій ума, отъ всякой нѣги замкнутаго въ себѣ воображенія, отъ всякой чисто-созерцательной мудрости и направитъ его къ міру человѣческой дѣятельности, характера и страсти. Онъ, болѣе чѣмъ какой-либо другой писатель, помогаетъ намъ сдѣлаться реальными и войти въ плодотворныя сношенія съ нашими ближними. Его драматическій методъ, принуждающій насъ ежеминутно измѣнять нашу точку зрѣнія и, тѣмъ не менѣе, утверждающій насъ въ неуклонномъ исканіи нравственной истины, противуположенъ тому догматическому настроенію, съ какимъ многіе люди подступаютъ къ жизни, и пріучаетъ насъ схватывать быстро, легко и безошибочно относительный видъ предметовъ и относительную силу чувствъ, тогда какъ иначе мы могли бы или совершенно отрицать ихъ, или же принимать какъ нѣчто безусловное и рѣшительное. Онъ показываетъ намъ, какой неисчерпаемый интересъ представляетъ жизнь человѣческая, и, хотя онъ не ставитъ себѣ цѣлью разгадать ея тайну, все же онъ сообщаетъ намъ то бодрое настроеніе, въ которомъ мы можемъ примиряться съ непостижимыми для насъ вещами. Онъ высылаетъ насъ на борьбу съ міромъ, обѣщая намъ въ награду его любовь и смѣхъ, его тоску и слезы. Не всякій выдающійся поэтъ способенъ такъ воодушевлять насъ. Вордсворту жизнь кажется интересной не столько сама по себѣ, сколько потому, что она даетъ матеріалѣ для тихаго, хотя и пламеннаго созерцанія, характеризующаго складъ его души. Сказать о Вордсвортѣ, что для него имѣла значеніе лишь внѣшняя природа, было бы, конечно, совсѣмъ невѣрно; человѣкъ имѣлъ для него глубокое значеніе, но и природу, и человѣка онъ представляетъ читателю лишь послѣ того, какъ они прошли чрезъ извѣстные вордсвортовскіе процессы чувства. Онъ не вводитъ насъ въ прямое соприкосновеніе съ дѣйствительною жизнью, онъ только сообщаетъ намъ свой своеобразный методъ созерцать какъ внѣшнюю природу, такъ и человѣческое сердце. И если таково вліяніе на насъ Вордсворта, то Китсъ и Шелли еще меньше погружаютъ насъ въ міръ реальный, еще меньше способствуютъ тому, чтобы каждый изъ насъ сдѣлался испытаннымъ гражданиномъ человѣчества. Одинъ приковываетъ наши взоры къ идеалу красоты, такъ что мы изнемогаемъ отъ желанія, подобно Эндиміону, влюбленному въ луну, и она посѣщаетъ насъ лишь въ нашихъ сновидѣніяхъ. Другой заставляетъ наши цервы трепетать какъ бы отъ звуковъ музыки и умолкаетъ, вызвавъ въ насъ безпредѣльное возбужденіе ожиданія или сожалѣнія; или же онъ является передъ нами поборникомъ какихъ-нибудь отвлеченныхъ доктринъ и старается превратить каждаго изъ насъ въ миссіонера идей революціи. Но Шекспиръ прямо заинтересовываетъ насъ мужчинами и женщинами, кто бы и каковы бы они ни были, и заинтересовываетъ насъ преимущественно тѣмъ, что есть самаго глубокаго въ мужчинахъ и женщинахъ,-- игрою ихъ страстей и сокровенными свойствами ихъ души. Мы пріобрѣтаемъ отъ него привычку изучать каждаго изъ нашихъ ближнихъ изъ первыхъ рукъ и самостоятельно и думать гораздо меньше объ ихъ вѣрованіяхъ и мнѣніяхъ, нежели объ ихъ темпераментѣ и жизненной физіологіи ихъ страстей. Мы начинаемъ разсматривать многія проблемы человѣческаго существованія не какъ неразрѣшимыя загадки логики, а какъ вопросы моральной химіи. Мы имѣли случай наблюдать тысячу опытовъ и можемъ безошибочно сказать впередъ, что станется съ тою или друтою группой чувствъ, если прибавить въ реторту или въ тигель тотъ или другой реактивъ. И такимъ образомъ мы все больше и больше посвящаемся въ искусство жизни.
Мы могли бы назвать Шекспира, придерживаясь фразеологіи современной критики, реалистомъ; но, къ несчастью, подъ этимъ неправильно употребляемымъ словомъ "реализмъ" подразумѣвается въ настоящую минуту школа писателей, стремящихся, повидимому, увѣрить насъ въ томъ, что реальное равнозначительно съ грубымъ и низкимъ. Не таково было, конечно, убѣжденіе Шекспира. Онъ изучалъ дѣйствительныя явленія человѣческой жизни и человѣческаго характера не въ парижскихъ сточныхъ трубахъ, не при свѣтѣ закоптѣлыхъ фонарей, не въ грязныхъ закоулкахъ, не въ разливающемъ отраву кабакѣ и не въ жилищѣ разврата, хотя ради намѣченной цѣли воображеніе Шекспира могло посѣщать и подобныя мѣста, какъ мы это видимъ въ Мѣрѣ за мѣру; онъ изучалъ ихъ не здѣсь, а на протяженіи многихъ вѣковъ, во множествѣ странъ и въ своемъ собственномъ великомъ сердцѣ: въ венеціанскихъ дворцахъ, въ озаренномъ луною Белмонтскомъ саду, въ бальной залѣ и среди могилъ Вероны, въ римскомъ Капитоліи, на аѳинскомъ взморьѣ, среди египетскихъ памятниковъ, на Эльзинорской террасѣ, въ дикой степи близъ Форреса, на берегу Темзы и на улицахъ Виндзора, среди сторожевыхъ огней при Азенкурѣ, съ Автоликомъ на сельской пирушкѣ и на волшебномъ островѣ Просперо. И, изучивъ жизнь во всемъ ея разнообразіи, изслѣдовавъ всѣ тайные изгибы ея и изборожденныя вертепами пропасти, изучивъ ее такъ, какъ никто никогда не изучалъ ея, Шекспиръ возвращается къ намъ съ отчетомъ о человѣческой природѣ,-- отчетомъ, повѣствующимъ, это правда, о мрачныхъ явленіяхъ, но, въ концѣ-концовъ, все же поощряющимъ насъ усвоить себѣ свѣтлый взглядъ на Божія созданія, на мужчину и женщину. Если въ мірѣ есть жестокосердая Гонерилья, то въ немъ есть и Корделія. Если, Яго питается прахомъ и жалитъ, если Макбетъ обагряетъ свои руки кровью, то королева Екатерина стоитъ передъ своими судьями съ достоинствомъ непорочной души, и Пердита бѣгаетъ по зеленой муравѣ въ своей дѣвической невинности и веселости или же срываетъ въ своемъ садикѣ цвѣты для пастушескаго празднества, уподобляясь сама туземному цвѣтку. Такой реализмъ отстоитъ на цѣлое полушаріе отъ преднамѣренной грубости, завладѣвшей въ настоящее время его именемъ.
Одна изъ причинъ этого различія заключается въ слѣдующемъ: Шекспиръ былъ реалистъ, но его страсти и его воображеніе постоянно склоняли его сдѣлаться идеалистомъ, и онъ спасался отъ этого только своимъ твердымъ рѣшеніемъ видѣть вещи, какъ онѣ есть, примѣчать всѣ факты и разсматривать каждый фактъ со всѣхъ его сторонъ. Единственный автобіографическій отрывокъ, оставленный намъ Шекспиромъ, его Сонеты, изображаетъ намъ его человѣкомъ, отдающимся безразсудной и безумной привязанности, которая въ теченіе нѣкотораго времени заставляетъ его закрывать глаза на темныя стороны въ характерѣ его друга и на тяжкія заблужденія въ его поступкахъ. Когда же становится невозможнымъ отрицать долѣе эти недостатки и заблужденія, Шекспиръ все еще колеблется между необходимостью признать жестокіе факты и желаніемъ очистить ихъ своею идеализаціей. Только послѣ нѣсколькихъ лѣтъ отчужденія и страданія въ душѣ его снова водворяется спокойствіе и радость, хотя и восторженно встрѣчающая возрожденіе любви, но не лишенная, тѣмъ не менѣе, зрѣлости и трезвости, такъ какъ горе минувшаго времени онъ принимаетъ теперь на ряду съ его счастіемъ, такъ какъ онъ отрѣшился отъ всякихъ тщетныхъ надеждъ и обманчивыхъ мечтаній, такъ какъ погибшая было любовь его, если и не можетъ больше возноситься къ облакамъ, то опирается теперь на болѣе твердыя и прочныя основанія. Сонеты служатъ для насъ протоколомъ ошибокъ идеалиста по отношенію къ дружбѣ и окончательнаго исправленія этихъ ошибокъ, и мы не можемъ сомнѣваться въ томъ, что, когда Шекспиръ писалъ эти Сонеты, взоръ его былъ устремленъ въ его собственное сердце.
Въ своихъ пьесахъ онъ смотритъ на идеалиста и его заблужденія съ смѣсью кротости и строгости, съ тѣми же чувствами, съ какими онъ могъ бы относиться къ собственному прошлому, вспоминая съ нѣжностью о своихъ слабостяхъ, тѣмъ болѣе, что ему удалось одержать верхъ надъ ними. Эта кротость походитъ на мягкое чувство Сервантеса къ его Донъ-Кихоту. Нѣтъ числа заблужденіямъ этого доблестнаго рыцаря и, чтобы видѣть ихъ, стоитъ только обладать здравымъ разсудкомъ Санхо-Панса, но самая подверженность такимъ героическимъ иллюзіямъ предполагаетъ величіе души, о какомъ честный Санхо -- смиренный реалистъ, обезпеченный отъ всѣхъ опасностей идеализма -- можетъ имѣть лишь смутное представленіе. Сражаться съ вѣтряными мельницами, принимая ихъ за великановъ, это, поистинѣ, злополучная ошибка, но быть до такой степени лишеннымъ мужества, чтобъ оказаться неспособнымъ вступить въ борьбу съ какимъ бы то ни было зломъ, значитъ быть еще глубже зараженнымъ заблужденіями и иллюзіями. Шекспиръ въ двухъ своихъ пьесахъ анализируетъ идеалистовъ: въ одной -- римлянина Брута, горящаго любовью къ добродѣтели и возвышающаго въ своей фантазіи какъ друзей, такъ и враговъ до собственнаго уровня; въ другой -- аѳинянина Тимона, который впадаетъ въ бѣшенство, увидѣвъ порокъ и постигнувъ его значеніе, и избираетъ для своей эпитафіи слѣдующія слова: "Здѣсь покоюсь я -- я, Тимонъ, ненавидѣвшій при жизни все живое" { Тимонъ Аѳинскій, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе пятое, сцена 6-я.}. И какъ Брута, такъ и Тимона Шекспиръ судитъ самымъ безпристрастнымъ образомъ, хотя онъ проявляетъ къ нимъ и нѣжность въ своемъ правосудіи. Идеализмъ стоика Брута, однакожъ, благороднѣе распущенности аѳинскаго расточителя; поэтому ему не приходится испытывать жестокихъ переворотовъ чувства, поэтому онъ можетъ воскликнуть въ моментъ своей самовольной смерти:
"Отрадно моему сердцу, сограждане, что въ цѣлую жизнь я не встрѣтилъ ни одного невѣрнаго мнѣ человѣка" { Юлій Цезарь, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе пятое, сцена 5-я.}.
А, между тѣмъ, битва проиграна, и вмѣстѣ съ нею проиграно и то, что онъ считаетъ дѣломъ свободы, и все это, благодаря его неспособности сразу воспринимать и усвоивать себѣ міровые факты. Шекспиръ суровъ къ Бруту, когда заставляетъ его переживать одно разочарованіе за другимъ, но онъ столь же нѣженъ, какъ и суровъ къ нему, и побуждаетъ насъ заранѣе присоединиться къ похвальному, произносимому Антоніемъ надъ умершимъ Брутомъ:
"Изъ всѣхъ заговорщиковъ онъ былъ благороднѣйшій" { Юлій Цезарь, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе пятое, сцена 5-я.}.
Въ такомъ, слѣдовательно, смыслѣ Шекспиръ -- "реалистъ". Онъ властвуетъ надъ жизненными фактами, а къ тому, что мы называемъ фактами, должны быть отнесены не только тѣ явленія, которыя выступаютъ передъ нами осязательными массами, но и самыя неуловимыя чувства и мечты. Тѣни, скользящія по волнующемуся полю пшеницы, точно такіе же факты ландшафта въ извѣстный моментъ, какъ и самая ширина нивы. Наиболѣе важная услуга, какую можетъ оказать намъ поэтъ, состоитъ, въ усиленіи нашей воспріимчивости къ тончайшимъ и неуловимѣйщвмъ явленіямъ жизни. Соотвѣтственно нашему усвоенію и признанію дѣйствительныхъ фактовъ міра, должна возростать и трезвость и сила нашего ума, если только нашъ реализмъ будетъ крупнаго разбора, если онъ будетъ равно признавать и грубое, и прекрасное, и то, что низко, и что чисто, лучезарно, героично, священно. Но, для воспринятія болѣе тонкихъ явленій характера и страсти и игры соціальныхъ силъ, намъ необходимо имѣть даръ воображенія, пріученный къ открытію истины. Нѣтъ человѣка, который подчинился бы вліянію Шекспира и у котораго не расширилась и не изощрилась бы сила фантазіи, а неизбѣжнымъ результатомъ этого оказывается въ большей или меньшей степени способность видѣть множество разнородныхъ предметовъ и видѣть каждый предметъ со многихъ сторонъ.
Но тотъ, кто пребываетъ въ тѣсныхъ и плодотворныхъ сношеніяхъ съ фактами жизни, непремѣнно пріобрѣтетъ и нѣкоторую снисходительность, и нѣкоторую строгость. И таковъ складъ характера у Шекспира. Его строгость есть строгость благодѣтельная, не исключающая благодушія, но она для него обязательна, ибо онъ знаетъ, что жизнь есть то, что есть, и будетъ тѣмъ, чѣмъ будетъ; нечего прибѣгать къ отговоркамъ и увѣреніямъ: утесъ остается утесомъ, и даже паръ есть паръ и долженъ быть принятъ въ разсчетъ при нашихъ вычисленіяхъ. Надо обладать здоровыми, крѣпкими фибрами, чтобы принудить себя видѣть жизнь, какъ она есть. "Неосновательныя мнѣнія, обольстительныя надежды, ложныя оцѣнки", о которыхъ говоритъ Бэконъ въ своемъ Опытѣ, такъ привлекательны. Приверженность Шекспира къ дѣйствительности избавляетъ его отъ склонности къ пустымъ словамъ, ибо настоящая, дѣйствительная жизнь требуетъ глубокаго сердца, избавляетъ его отъ той формы поддѣльнаго волненія, которую мы называемъ сантиментальностью, и отъ слабой формы воображенія, которую мы называемъ романтичностью, она предохраняетъ его отъ увлеченія блестящими идеями и ложною философіей (увлеченія, до нѣкоторой степени проглядывающаго у Шелли) и указываетъ ему на необходимость умѣренности и сдержанности. " Романтичность,-- было вѣрно замѣчено,-- есть неизмѣнный признакъ слабаго воображенія, тѣмъ болѣе, что она совершенно отдѣляетъ реальное отъ идеальнаго и держитъ ихъ въ сторонѣ другъ отъ друга, словно два міра, которые должны наполняться поочередно,-- міръ земной, сумрачный, и міръ божественный, лучезарный" {} Джемсъ Мартино: "Miscellanies". Бостонъ, 1852 г., стр. 227.. Но Шекспиръ владѣетъ искусствомъ открывать божественное въ человѣческомъ и идеальное въ реальномъ. Вслѣдствіе этого, его энтузіазмъ, когда онъ поднимается до энтузіазма, отличается непоколебимою твердостью, проистекающею изъ того факта, что онъ не сотканъ изъ сновидѣній, но опирается на истинныя силы вселенной, ими вдохновляется и подкрѣпляется. Что касается сантиментальнаго умиленія съ его риторическими способами выраженія, слабаго наплыва поддѣльной страсти, то Шекспиръ изучалъ его съ интересомъ и даже съ симпатіей и разъ навсегда осудилъ его въ лицѣ своего царственнаго сентименталиста и ритора, короля Ричарда II.
И такъ, Шекспиръ осуждаетъ отсутствіе реальности въ чувствѣ и рѣчи и высоко цѣнитъ умѣренность и сдержанность. Когда кто-нибудь изъ насъ овладѣетъ какою-либо истиной, имѣющею въ его глазахъ существенную важность, какъ спѣшитъ онъ провозгласить ее на кровляхъ! Шекспиръ, въ силу того, что онъ истинный драматикъ, вовсе не думаетъ проповѣдывать подобную истину, какъ доктрину, но вновь повергаетъ ее въ жизнь и выставляетъ ее въ дѣйствіи, какъ одинъ изъ многихъ жизненныхъ фактовъ. Высшая дѣйствительность, о которой говорила ему жизнь, несомнѣнно заключалась не въ чемъ другомъ, какъ въ чистой, самоотверженной любви, въ радостной готовности мужчины иди женщины испить сладко-горькую чашу полнаго самоотреченія ради любви. Если мученицей является въ подобномъ случаѣ женщина въ плѣнительномъ расцвѣтѣ жизни, юности и силы, если она облечена королевскимъ саномъ и твердыми шагами спускается со ступеней трона въ темницу, если она отказывается отъ счастья молодой супружеской любви, если жертва приносится ею ради человѣка, дни котораго почти сочтены и который жестоко обидѣлъ и оскорбилъ ее, и если -- что всего печальнѣе -- эта жертва принесена, повидимому, напрасно, такъ что нѣтъ у нея радости, которая освѣтила и смягчила бы ея скорбь и утрату, тогда будетъ представлено положеніе, исполненное такого трагическаго паѳоса, какой только можно встрѣтить въ области драматической поэзіи. Это положеніе Шекспировской Корделіи. Нѣкоторые критики недоумѣвали передъ тѣмъ страннымъ фактомъ, что здѣсь обречено на страданіе существо неповинное ни въ какомъ грѣхѣ, и старались открыть въ Корделіи какое-нибудь преступленіе, за которое ее должно было постигнуть возмездіе карающаго правосудія. Они ссылаются на то, что въ отвѣтѣ Корделіи на требованіе любви со стороны ея отца, когда онъ отказывался отъ своего королевства, недоставало нѣжности. Но развѣ она была способна соперничать съ Гонерильей и Реганой въ увѣреніяхъ привязанности ради того, чтобы получить болѣе богатое приданое для своего мужа? Но развѣ вся пьеса не проникнута чистымъ сіяніемъ божественной нѣжности Корделіи? Развѣ Кентъ не выступаетъ впередъ, чтобъ объявить истину: