"Я головой ручаюсь, дочь меньшая
Не меньше старшихъ предана тебѣ.
Вѣрь, не безъ сердца тотъ, чья рѣчь тиха,
Безъ словъ пустыхъ" *)?
*) Король Лиръ, въ перев. Дружинина. Дѣйствіе первое, сцена 1-я.
Развѣ тоска, угнетающая шута съ того времени, какъ его молодая госпожа уѣхала во Францію, не говоритъ намъ о любви Корделіи, свѣтившей, какъ солнце, и сильнымъ міра, и слабымъ? Развѣ мы можемъ забыть, от какою покорностью и съ какою печалью, стараясь овладѣть своимъ гнѣвомъ, приняла она вѣсти объ обидахъ, нанесенныхъ ея отцу? Развѣ во всей поэзіи найдется сцена нѣжности, болѣе потрясающая по своей красотѣ, нежели сцена въ палаткѣ, когда Лиръ пробуждается отъ своего изступленія, слабый и еще полубезумный, и видитъ у своего изголовья оскорбленную имъ дочь? Но слова, окончательно оправдывающія отвѣтъ Корделіи отцу въ первой сценѣ, такъ какъ въ нихъ, при самыхъ критическихъ обстоятельствахъ, обнаруживается весь строй ея души,-- это тѣ слова, которыя она произноситъ, когда сраженіе проиграно, когда она и отецъ ея оказываются плѣнниками Гонерильи и Реганы и она стоитъ рядомъ съ королемъ подъ стражей, ожидая торжественнаго входа сестеръ. Это какъ разъ такое положеніе, какое должно было бы вызвать у посредственнаго драматурга риторическую тираду морали, провозглашающую, что добродѣтель сама себѣ награда, и что чистая совѣсть въ темницѣ лучше алаго сердца на тронѣ. Но Шекспиръ не позволяетъ себѣ увлечься защитою добродѣтели; ничто не можетъ побѣдить его драматической сдержанности. Корделія, вѣрная себѣ, говоритъ лишь нѣсколько словъ, звучащихъ безмятежнымъ спокойствіемъ. Почему бы ей не потерпѣть неудачи и пораженія? Она и на это разсчитывала, какъ на нѣчто возможное въ ходѣ событій:
"Не одни мы
Бѣдой постигнуты за честнымъ дѣломъ!
Мнѣ горько за тебя, родитель бѣдный!
Сама же я умѣю на бѣду