To tell" me whatsoever I demand,
To slay mine enemies and aid my friends,
And always le abedient to my will".
(Чтобъ онъ давалъ мнѣ все, чего я ни потребую, говорилъ мнѣ все, о чемъ я ни спрошу его, чтобъ онъ убивалъ моихъ враговъ и помогалъ моимъ друзьямъ и былъ всегда послушенъ волѣ).
Мы почти готовы подумать, что Шекспиръ, при заключеніи своего чудеснаго поэтическаго поприща, оглянулся на годы своей юности, когда онъ былъ послѣдователемъ Марло, и захотѣлъ показать теперь, каковъ можетъ быть чародѣй, внимавшій голосу своего добраго ангела, а не искушенія своего приспѣшника діавола. Подъ конецъ Просперо предпочитаетъ сдѣлаться простымъ человѣкомъ, вмѣсто того, чтобъ оставаться чародѣемъ и волшебникомъ; и потому онъ сломаетъ свой волшебный жезлъ погрузитъ свой книгу въ такую глубину, на какую лотъ еще никогда не опускался, и отошлетъ своего возлюбленнаго Аріеля къ тѣмъ стихіямъ, по которымъ онъ томится. Просперо сброситъ съ себя мантію волшебника и предстанетъ въ шляпѣ и со шпагой, какъ онъ былъ нѣкогда въ Миланѣ. Что могутъ въ самомъ дѣлѣ, дать еще чары и заклинанія тому, кто проникъ въ высшія тайны человѣческой жизни? Ибо теперь его заботы устремлены къ двумъ цѣлямъ, и въ нихъ находитъ онъ высочайшую радость, къ какой способна душа человѣка. Онъ хочетъ усовершенствовать и сохранить неповрежденной и незапятнанной радость юныхъ и невинныхъ сердецъ -- Фердинандъ и Миранда должны любить другъ друга съ пламенною чистотой не порочныхъ душъ и въ подобной любви обрѣсти свое счастіе. Это -- во-первыхъ; а во-вторыхъ, Просперо хочетъ распространить щедроты своего все прощенія на кающихся злодѣевъ, такъ безжалостно поступившихъ съ нимъ когда онъ находился въ ихъ власти. Быть творцомъ и устроителемъ радости для тѣхъ, кто достоинъ ея, и платить добромъ за зло -- вотъ крайнее совершенство, какого достигли благородныя чары, приводимыя въ дѣйствіе Шекспировскимъ волшебникомъ, вотъ созрѣвшіе плоды всей житейской мудрости Шекспира. Что касается самого Просперо, то онъ возвратится въ свое герцогство и твердою рукой станетъ управлять имъ; онъ не упуститъ ни одной княжеской обязанности, хотя при этомъ онъ необходимр долженъ помнить, что эта бренная жизнь подобна чудному представленію духовъ -- великолѣпному зрѣлищу, конечно, не лишенному смысла, но зрелищу, которое скоро исчезнетъ. И потому, когда онъ возвратится въ Миланъ, каждою третьею мыслью его будетъ мысль о могилѣ,-- каждою третьею мыслью, но первыя двѣ принадлежать жизни и долгу. Въ Просперо, какъ его задумалъ Шекспиръ, мы касаемся, наконецъ, высшей ступени нравственнаго и духовнаго совершенства поэта. Онъ созерцаетъ жизнь широко, спокойно, безмятежно, созерцаетъ ее очищеннымъ и просвѣтленнымъ взоромъ.
"Русская Мысль", No 1, 1890