И такъ мы станемъ жить вдвоемъ и пѣть,
Молиться, сказки сказывать другъ другу,
Смѣяться надъ придворными и слушать
Отъ нихъ разсказы о мірскихъ дѣлахъ"*).
*) Король Лиръ въ перев. Дружинина. Дѣйствіе пятое, сцена 3-я.
Лиръ, въ этомъ неудержимомъ потокѣ льющихся черезъ край и наполовину безсвязныхъ мечтаній, остается тѣмъ, чѣмъ онъ былъ всегда,-- игралищемъ своихъ страстей, и не можетъ ни на минуту обуздать своего сердца.
"Шекспиръ,-- говоритъ моралистъ восемнадцатаго столѣтія, Джонсонъ,-- допустилъ добродѣтельною Корделію погибнуть въ правомъ дѣлѣ, наперекоръ естественнымъ идеямъ справедливости, надеждамъ читателя и, что еще удивительнѣе, достовѣрности хроникъ". А онъ продолжаетъ выражать одобреніе измѣненію, внесенному въ пьесу Тэтомъ, у котораго героиня представлена въ концѣ драмы торжествующей и счастливой, и разсказываетъ, что въ молодые годы его самого такъ возмущала смерть Корделіи, что онъ не имѣлъ духа перечитать послѣднія сцены, пока не рѣшился просмотрѣть ихъ въ качествѣ издателя. Такъ неужели же Джонсонъ понималъ глубже, чѣмъ Шекспиръ, нравственный міровой порядокъ? Неужели нашъ мудрѣйшій поэтъ неправильно отнесся здѣсь къ глубочайшимъ фактамъ жизни? И неужели Нагомъ Тэтъ (Nahum Tate), передѣлавшій его произведеніе, открылъ истинную развязку величайшей трагедіи міра? Нѣтъ, но Шекспиръ, такъ строго придерживающійся фактовъ, не станетъ отрицать ни испытанія, какому подвергается наша вѣра въ нравственный міровой порядокъ, ни этого самаго нравственнаго порядка, и отвращеніе, которое питалъ Джонсонъ къ послѣднимъ сценамъ пьесы, показываетъ, что, при всемъ своемъ замѣчательномъ здравомъ смыслѣ, онъ не вполнѣ былъ чуждъ сантиментальности. Корделія умираетъ въ тюрьмѣ отъ задушенія. Такъ это награда за ея самоотверженную любовь? Нѣтъ, ибо самоотверженная любовь не награждается. Она совершаетъ свой подвигъ среди свѣта и радости, или среди мрака и скорби, но она никогда не ищетъ и никогда не можетъ получить награды. И мы должны имѣть въ виду, что, хотя Лиръ и Корделія лежатъ мертвые предъ нами, ея благородное предпріятіе не было безплодно; эти бѣдныя человѣческія орудія вѣчнаго правосудія исполнили свою задачу и не нужны болѣе, но нечестивому правленію злыхъ сестеръ насталъ конецъ; дѣло справедливости торжествуетъ; изъ коварныхъ когтей столь безпощадныхъ въ своей силѣ Гонерильи и Реганы верховная власть теперь переходитъ въ кроткія руки герцога Альбанскаго.
Міровые законы добра, по увѣренію Шекспира, никогда не могутъ быть низвергнуты, какъ бы ни былъ дерзокъ посягающій на нихъ, и никогда не могутъ быть обойдены, какъ бы ни былъ лукавъ обманщикъ. Для руководства въ жизни ничто, конечно, не можетъ быть важнѣе этого убѣжденія, глубоко укоренившагося въ нашемъ сознаніи. "И сказалъ онъ человѣку: смотри, страхъ Господень -- вотъ мудрость". Этотъ страхъ Господень Шекспиръ гораздо болѣе успѣшнымъ путемъ сообщаетъ тому впечатлѣнію, какое оставляютъ въ насъ его великія трагедіи, чѣмъ онъ могъ бы сдѣлать это неизмѣннымъ, быстрымъ и аккуратнымъ распредѣленіемъ въ пятомъ актѣ наградъ и наказаній между добрыми и злыми дѣйствующими лицами. Для него достаточно заручиться нашею непоколебимою любовью въ добродѣтели, гдѣ бы и какъ бы мы ни встрѣчались съ ней, и заставить насъ радоваться при видѣ ея, безъ всякаго отношенія къ тому, находитъ ли она въ этомъ мірѣ благопріятныя условія для своей дѣятельности, или наоборотъ. Мы могли бы назвать это принципомъ вѣры въ области этики и здѣсь, во всякомъ случаѣ, мы спасаемся вѣрою. Невинные страдаютъ въ пьесахъ Шекспира, какъ въ дѣйствительной жизни, но наши сердца отдаютъ имъ всю свою симпатію. Кто изъ насъ не предпочелъ бы скорѣе быть Дунканомъ, плавающимъ въ своей крови, чѣмъ Макбетомъ на тронѣ? Кто изъ насъ не предпочелъ бы скорѣе невинно пострадать вмѣстѣ съ Дездемоной, чѣмъ радоваться совершонному злодѣйству вмѣстѣ съ Яго? Но Макбетъ, Яго, Эдмундъ, Ричардъ III, король Клавдій и другіе злодѣи въ пьесахъ Шекспира, въ концѣ-концовъ, вовсе не торжествуютъ. "Совѣсть человѣчества отказывается вѣрить рѣшительной безнаказанности преступленія и думаетъ, что спасшійся преступникъ только дѣлаетъ обходъ, отдаляющій его отъ приговора" { Джемсъ Мартино: "А Study of Religion", томъ II, стр. 46.}. Шекспиръ справедливо представляетъ здѣсь событія сокращенными въ пространствѣ времени. Хотя дѣйствительно и можетъ показаться, если судить съ чисто-внѣшней точки зрѣнія, что невинные и правые проигрываютъ въ жизненномъ состязаніи, однако, преступные никогда не могутъ остаться напослѣдокъ въ выигрышѣ. Болѣе низменные типы, процвѣтающіе въ данное время на нашъ взглядъ, вопреки нарушенію законовъ здоровья иди духовныхъ законовъ внутренней жизни, неизбѣжно должны навлечь на себя безплодіе и вырожденіе. Праведные не устремили своихъ помысловъ на успѣхъ или благоденствіе въ этомъ мірѣ и не достигаютъ ихъ; драматическій поэтъ можетъ смѣло выставить этотъ фактъ, но они пріобрѣтаютъ нѣчто болѣе драгоцѣнное -- чистую совѣсть и спокойную увѣренность, что все хорошо кончится для тѣхъ, кого поддерживаютъ вѣчные законы. Но люди преступные, ставившіе своею цѣлью внѣшній успѣхъ,-- люди, попиравшіе божественные законы или надѣявшіеся обойти ихъ, являются передъ нами потерпѣвшими подъ конецъ неудачу въ погонѣ за тѣмъ жалкимъ успѣхомъ, къ которому были устремлены ихъ вожделѣнія. "Видѣлъ я нечестивца превозносящагося... но я прошелъ мимо, и вотъ его не стало". Послѣдите повнимательнѣе за злодѣемъ, говоритъ Шекспиръ, и вы увидите, что его ноги непремѣнно должны запутаться въ сѣтяхъ, разставленныхъ для тѣхъ, кто борется противъ нравственнаго міроваго порядка. И какъ преступленіе, такъ и удовольствіе не можетъ уклониться отъ этихъ неумолимыхъ законовъ. На какой-нибудь часъ удовольствіе создаетъ порою золотой туманъ съ волшебными испареніями и чудными призраками, но это -- преходящее великолѣпіе вечерней мглы при солнечномъ закатѣ, которое ночь однимъ ударомъ тяжелой булавы своей превращаетъ въ угрюмое безмолвіе. Вотъ что показываетъ намъ Шекспиръ въ своемъ Антоніи и Клеопатрѣ. Все сладострастное очарованіе Востока развертывается тутъ передъ нами, но изъ-за золота, ароматовъ и музыки, изъ-за воспламененныхъ любовью лицъ поднимаются грозные образы исполнителей, которыхъ не приняли въ разсчетъ участники этой дивной трагедіи-фарса,-- образы невозмутимыхъ законовъ отмщенія.
Но Шекспиръ, какъ вѣрно замѣчаетъ одинъ изъ его критиковъ, не имѣетъ "моральной доказательности", не имѣетъ "словообилія совѣсти"; онъ не старается выставить "болѣе совершенную нравственность, нежели та, какой насъ учатъ природа и Провидѣніе". Онъ вкладываетъ свои моральныя плоскости и трескучія фразы въ уста такихъ людей, которымъ ничего не стоитъ произносить ихъ, потому что во всю свою жизнь они не нашли ни одного вѣрнаго выраженія. Никто другой, какъ Полоній, проповѣдуетъ:
"...Будь вѣренъ самому себѣ.