И, слѣдственно, какъ дважды два -- четыре,
Ни передъ кѣмъ не будешь ты фальшивъ" *).
*) Гамлетъ, въ перев. Кронеберха. Дѣйствіе первое, сцена 3-я.
И хотя эта мысль вызываетъ рукоплесканія зрителей, ея драматическая сила кроется не столько въ ея нравственной правдѣ, сколько въ ироніи, приписывающей ее хитрому прислужнику успѣха. Никто другой, какъ потворствующій своимъ слабостямъ король, восклицаетъ послѣ того, какъ онъ пренебрегъ всѣми королевскими обязанностями и своею распущенностью подготовилъ себѣ паденіе:
"За Ричарда, на каждаго человѣка, котораго Болинброкъ принудитъ поднять злобную сталь противъ нашей золотой короны, Всевышній выставитъ по свѣтлому ангелу, а въ борьбѣ съ ангелами слабый смертный падетъ непремѣнно: небо вѣчный заступникъ праваго!" { Король Ричардъ Второй, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе третье, сцена 2-я.}.
Если Шекспиръ заставляетъ насъ любить добродѣтель, то онъ достигаетъ этого, воплощая ее въ лице мужчины или женщины, а не вкладывая въ уста своего героя рядъ моральныхъ тирадъ. "Поэту лучше хранить про себя сознаніе добродѣтели,-- пишетъ м-ръ Гудзонъ,-- развѣ только если смыслъ и духъ ея безмолвно проникаютъ въ созданія его руки и живутъ въ нихъ, представляя нижнее теченіе въ естественномъ ходѣ истины и красоты. Если геній и сердце его способны видѣть и изображать вещи именно такъ, какъ онѣ есть въ дѣйствительности, его нравственное ученіе не можетъ не быть полезно, и чѣмъ менѣе оно выставляется, какъ спеціальная цѣль, тѣмъ плодотворнѣе оно будетъ; но если, изъ какихъ-нибудь видовъ, какъ бы ни были они нравственны, онъ начнетъ изображать вещи не такъ, какъ онѣ есть въ дѣйствительности, его нравственное ученіе какъ разъ настолько же отдалится отъ своей цѣли; если же онъ вздумаетъ, какъ это дѣлали разныя благонамѣренныя лица, пускать намъ пыль въ глаза своею этическою мантіей, тогда ему придется примириться съ тѣмъ фактомъ, что онъ будетъ для насъ нѣчто меньшее или нѣчто большее, чѣмъ поэтъ: мы еще станемъ, пожалуй, читать его изъ ошибочнаго чувства долга, но никогда не привлечетъ онъ насъ чистою любовью къ красотѣ и правдѣ". Добродѣтели дѣйствующихъ лицъ Шекспира,-- продолжаетъ м-ръ Гудзонъ,-- не придаютъ имъ ничего принужденнаго. Гораціо, Эдгаръ, Кентъ, Постумусъ не представляются намъ людьми, живущими въ погонѣ за добродѣтелью; въ ихъ словахъ и поступкахъ нѣтъ нравственной натяжки. Елена, Порція, Віола, Корделія, Герміона, Миранда, Дездемона, Имоджена -- "до какой степени чужды онѣ въ своей добродѣтели какой бы то ни было натяжки!... Онѣ разсудительны, остроумны, игривы, причудливы, строги, серьезны, страстны, практичны, мечтательны; самыя глубокія и прекрасныя мысли вылетаютъ изъ ихъ усгь, какъ вещи слишкомъ простыя и обычныя, чтобъ ихъ стоило выражать съ малѣйшею высокопарностью".
"Два главныхъ житейскихъ правила или урока,-- говоритъ м-ссъ Кашъ,-- преподанныхъ Джорджемъ Эліотомъ одной изъ ея молодыхъ пріятельницъ, были: во-первыхъ, "Будьте точны " и, во-вторыхъ, " Милое дитя мое, великій урокъ жизни -- это снисходительность". Эти правила, на которыя Джорджъ Эліотъ указывала въ пору полнаго расцвѣта своей мудрости, какъ на наиболѣе важныя для руководства въ жизни, преподаются Шекспиромъ щедро и обильно, хотя и косвенно, безъ доводовъ, по его собственному драматическому методу. Развѣ эта реальность, приверженность къ фактамъ, строгость и умѣренность, проявляемыя имъ въ его твореніяхъ, не говорятъ иными словами "Будьте точны"? Признаете факты и законы жизни и не извращайте ничего, не блуждайте наугадъ въ пустотѣ или въ сумрачной странѣ мечтаній и блѣдныхъ отвлеченностей, считайте мужчинъ и женщинъ тѣмъ, что они есть на самомъ дѣлѣ, не закрывая глазъ ни на зло, ни на добро. Но Шекспиръ говоритъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, "Будьте снисходительны". Ибо строгость Шекспира не такого рода, чтобы дѣлать его угрюмымъ. Онъ полонъ, въ одно и то же время, и глубочайшаго состраданія, и радостнаго смѣха. И въ этомъ онъ оказывается болѣе мудрымъ учителемъ жизни, чѣмъ Данте. Данте, дѣйствительно, отличается опредѣленностью, строгостью, точностью. Онъ болѣе, чѣмъ какой-либо другой наставникъ, говоритъ своему питомцу: "Будь точенъ". И, при всей суровости Данте, изъ глубины его природы пробиваются наружу источники самаго чуднаго состраданія и нѣжности. Но хотя Данте и можетъ быть сострадательнымъ, все же онъ угрюмъ, и если онъ смѣется, то смѣхъ его скорѣе страшенъ, нежели веселъ и благодушенъ. Шекспиръ же, говорящій, какъ и Данте: "Будь точенъ", и отличающійся такою же точностью и опредѣленностью, какъ и Данте, говоритъ, вмѣстѣ съ тѣмъ: "Будь снисходителенъ" и самъ, въ одно и то же время, полонъ и глубочайшаго состраданія къ человѣческой скорби, и безмѣрнаго смѣха надъ возбуждающимъ смѣхъ зрѣлищемъ человѣческой жизни. Онъ готовится вступить въ міръ подобно молодому атлету, который находитъ сильное наслажденіе въ борьбѣ и напряженіи и который улыбается при всемъ томъ, что онъ дѣйствуетъ совершенно серьезно. Каждому изъ истинныхъ учениковъ своихъ Шекспиръ сообщаетъ долю этой радостной серьезности. Мы чувствуемъ, что жизнь, какъ онъ внушаетъ намъ смотрѣть на нее, полна безчисленныхъ возможностей добра. Въ такомъ мірѣ, конечно, стоитъ жить, и для того, чтобъ овладѣть его сокровищами: сокровищами любви, истины, красоты и радости,-- намъ слѣдуетъ поработать бодро и усердно.
Трудно вообразить себѣ, какъ можно быть точнымъ въ смыслѣ Джорджа Эліота или Шекспира, не будучи снисходительнымъ. Ибо ихъ точность не есть точность педанта или догматиста, точность неподвижныхъ линій, а живая точность драматика, быстрый и безошибочный переходъ отъ одного пункта симпатіи къ другому. Половина міровой нетерпимости и несправедливости проистекаетъ отъ неспособности схватывать или, по крайней мѣрѣ, уяснять себѣ иные типы характера, нежели нашъ собственный, и наслаждаться ими, отъ неспособности постигать скоро и точно складъ ума и душевный строй нашихъ ближнихъ. Если зрѣлище разнообразной жизни, которая окружаетъ насъ, доставляетъ намъ глубокое наслажденіе, мы врядъ ли можемъ быть нетерпимы; но для того, чтобъ получить такое наслажденіе, мы должны вѣрно воспринимать ощущенія и должны правильно истолковывать видимые факты. Наше воображеніе учитъ насъ играть тысячу ролей въ драмѣ человѣческаго существованія, учитъ насъ даже наблюдать съ драматическимъ интересомъ за движеніями нашего собственнаго сердца. И эта драматическая привычка чувства не будетъ имѣть своимъ неизбѣжнымъ результатомъ ослабленія въ насъ нравственной силы, если мы воспитаемъ въ себѣ не только вѣрность многообразнымъ мелкимъ фактамъ жизни, но и честное отношеніе къ тѣмъ великимъ и неизмѣннымъ фактамъ, которне мы называемъ законами жизни. Можно быть, въ одно и то же время, и гибкимъ, и твердымъ. Никакая твердость не имѣетъ, въ сущности, и половины той цѣнности, какъ твердость легкая и эластическая,-- не твердость оцѣпенѣвшаго трупа, а твердость атлета, готоваго начать свой бѣгъ.
Соединяя такимъ образомъ, въ себѣ серьезность и радостную полноту жизни, Шекспиръ умѣетъ смѣяться непринужденнымъ и благороднымъ смѣхомъ. Далеко не маловажная доля воспитанія, которое онъ даетъ своему ученику, заключается въ томъ, что онъ показываетъ ему юмористическую сторону жизни и учитъ его смѣяться честно и искренно. Этотъ міръ часто называли "юдолью плача", и называли его такъ вполнѣ справедливо, но, въ то же время, онъ есть юдоль улыбокъ и ликующаго смѣха. Шекспиръ показываетъ его намъ въ томъ и другомъ видѣ и заставляетъ насъ понять, что слезы, озаренныя свѣтомъ невинной радости, очищаются отъ всего судорожнаго, себялюбиваго и разслабляющаго, и что улыбки и смѣхъ становятся мудрѣе и возвышеннѣе, благодаря слезамъ. Иногда же, съ помощью дивной алхиміи, свойственной генію, онъ перемѣшиваетъ и то, и другое, когда изображаетъ, наприм., изступленіе Лира въ степи и въ шалашѣ и тутъ же помѣщаетъ бѣднаго шута, не прекращающаго своихъ шутокъ, несмотря на бурю, дождь и молнію, такъ что, наконецъ, въ странномъ сочетаніи свирѣпствующей природы и грубаго смѣха сердце человѣческое представляется не менѣе безумнымъ, чѣмъ стихіи, и въ своемъ безуміи столь же необъятнымъ и чудеснымъ, какъ онѣ.
Шекспиръ учитъ насъ мудрому смѣху, учитъ насъ улыбаться отъ глубины нашего сочувствія, и потому онъ совершенно воздерживается отъ двухъ родовъ смѣха -- смѣха безумія и смѣха жестокости. Смѣха безумныхъ, этого треска сучьевъ подъ котломъ, мы вовсе не слышимъ у Шекспира, за тѣми рѣдкими исключеніями, когда онъ вводится въ драматическихъ цѣляхъ, чтобы выставить нищету духа какихъ-нибудь второстепенныхъ дѣйствующихъ лицъ. Такъ, въ Бурѣ низкіе заговорщики выдаютъ свою низость презрительными насмѣшками, раздражающими мудраго старика Гонзало и терзающими сердце короля, который все еще предполагаетъ, что сына его поглотили волны. Смѣхъ Шекспира всегда имѣетъ основу здраваго смысла и, опять-таки, всегда имѣетъ основу доброты. Есть смѣхъ демоническій, какой мы можемъ видѣть на лицахъ истязателей Чіамполо въ иллюстраціи Блэка къ двадцать первой пѣснѣ Ада. И есть смѣхъ отчаянія, какой слышится въ издѣвательствѣ Свифта (смѣхъ тѣмъ болѣе ужасный, что онъ такъ вѣрно разсчитанъ), когда его началъ окутывать мракъ. Такого смѣха нѣтъ у Шекспира, ибо даже издѣвательства Тимона надъ человѣчествомъ не имѣютъ въ себѣ ни тѣни холодности. Но если мы оставимъ въ сторонѣ смѣхъ діаволовъ и смѣхъ зарождающагося помѣшательства, то найдется ли какой-нибудь видъ человѣческаго смѣха, который не поощрялся и не воспитывался бы въ насъ Шекспиромъ, начиная съ задорныхъ шутокъ Робина Goodfellow среди его веселыхъ проказъ и кончая строгою и свѣтлою улыбкой Просперо, когда, съ высоты своего духовнаго совершенства, онъ обращаетъ взоръ на землю и видитъ Миранду, которая, въ первой радости дѣвической любви, настаиваетъ на своемъ желаніи носить дрова за Фердинанда?