"Бѣдняжка! заразилась ты; твой приходъ сюда ясно обнаруживаетъ это" { Буря, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе третье, сцена 1-я.}.
И если, какъ утверждала Джорджъ Эліотъ, второй великій урокъ жизни заключается въ словахъ: "Будьте снисходительны", то, безъ сомнѣнія, тотъ, кто учитъ насъ честно смѣяться и кротко улыбаться при видѣ мелкихъ заблужденій и слабостей прочихъ смертныхъ или нашихъ собственныхъ, вмѣсто того, чтобъ относиться къ нимъ съ гнѣвомъ и негодованіемъ, не мало помогаетъ намъ усвоить себѣ этотъ урокъ. Умѣрять наши суровыя сужденія сознаніемъ человѣческаго братства и дѣлать это при посредствѣ улыбокъ,-- улыбокъ, перемѣшанныхъ порою со слезами,-- вотъ одно изъ благороднѣйшихъ нравственныхъ дарованій Шекспира. Фальстафъ -- личность не особенно достойная уваженія; Данте помѣстилъ бы его, быть можетъ, въ третій кругъ ада, среди тѣней, угнетаемыхъ тяжелыми каплями дождя, и Шекспиръ предаетъ его осужденію въ тотъ моментъ, когда король Генрихъ отказывается принять старика въ число своихъ друзей или совѣтчиковъ. Но сколько мудрости и мягкости вкладываетъ Шекспирѣ въ нашъ приговоръ надъ Фальстафомъ, благодаря той послѣдней трогательной сценѣ, гдѣ разсказывается, какъ онъ игралъ цвѣтами и болталъ о зеленыхъ поляхъ, и какъ, защищая Фальстрфа, поэтъ защищаетъ все, что есть благодушнаго въ человѣчествѣ! Если мы не можемъ смѣяться вмѣстѣ съ Фальстафомъ въ тавернѣ, то намъ слѣдуетъ обратить вниманіе на самихъ себя, посмотрѣть, не примѣшивается ли нетерпимость къ нашей добродѣтели. Педантъ морали рискуетъ впасть въ другаго рода пороки и способенъ, въ обольщеніи своего себялюбія, разыграть предъ небесами роль шута, въ желтыхъ чулкахъ и съ подвязками на крестъ {Намекъ на Маіьволіо въ Двѣнадцатой ночи. Прим. перев. }, которая заставитъ ангеловъ смѣяться или плакать. Нѣтъ, мы не въ силахъ вообразить себѣ этого веселаго, добродушнаго гуляку въ третьемъ кругѣ безъ сахара, безъ сладкаго вина; скорѣе мы готовы раздѣлить отзывъ о немъ м-ссъ Куикли:
"Нѣтъ, онъ, навѣрное, не въ аду; онъ на лонѣ Артура, если только человѣкъ попадалъ когда-нибудь на лоно Артура" { Король Генрихъ Пятый, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе второе, сцена 3-я.}.
Въ поэмѣ Грея The Progress of Poesy (Путешествіе поэзіи) могущественная Матерь снимаетъ покрывало со своего лица предъ отрокомъ Шекспиромъ, на берегу Эвона, и даетъ ему въ даръ власть надъ ключами.
"Thine too these golden keys, immortal Boy!
This can unlock the gates of Joy,
Of Horrour that, and thrilling Fears,
Or ope the sacred source of sympathetic Tears".
(Тебѣ принадлежатъ и эти золотые ключи, безсмертный отрокъ! Этотъ ключъ можетъ отпирать врата радости, этотъ -- врата ужаса и трепещущихъ страховъ, или же можетъ отверзать священный источникъ сочувственныхъ слезъ).
Священный источникъ сочувственныхъ слезъ -- кто такъ широко открывалъ его, какъ Шекспиръ? Если онъ воспитываетъ насъ своимъ юморомъ, если онъ учитъ насъ мудрому смѣху и смѣху доброму, то онъ также говоритъ намъ, что есть время не только для смѣха, но и для слезъ. А развивая въ себѣ, при помощи искусства, сочувствіе къ скорби, мы дѣлаемъ большое пріобрѣтеніе. Не то чтобъ какая-либо сила искусства могла прямо или непосредственно ослабить давящій насъ гнетъ сокрушенія, но косвеннымъ путемъ оно способно достигнуть многаго, такъ какъ пріучаетъ наше воображеніе подчиняться сердцу и приводитъ насъ къ нѣкоторому сознанію того, что наше частное и личное горе есть доля великой міровой скорби, что мы представляемъ собою единицу въ цѣломъ обществѣ удрученныхъ печалью людей, и что поэтому нашъ вопль страданія долженъ быть не одинокимъ стономъ и не одинокимъ холоднымъ крикомъ, раздающимся во мракѣ, а долженъ входить въ составъ торжественнаго хора сѣтованій, къ которому каждому изъ насъ слѣдуетъ присоединиться съ серьезнымъ и по возможности мягкимъ чувствомъ. И, такимъ образомъ, простой, грубый крикъ боли -- плачъ, такъ сказать, дикаго звѣря объ убитой самкѣ или похищенномъ дѣтенышѣ -- возвышается до степени чего-то человѣческаго, чего-то гармоническаго, хотя и глубоко-печальнаго. Воспитывая свое воображеніе, мы начинаемъ принимать достойное участіе въ непрерывномъ хорѣ земной печали, начинаемъ чувствовать, что мы не разрозненные индивидуумы, что великое сердце человѣчества бьется въ униссонъ съ нашею скорбью, что мы должны, слѣдовательно, отбросить все, что есть нечистаго и высокопарнаго въ нашей горести, чтобы не была диссонанса между ею и этимъ великимъ сердцемъ скорби, состраданія и любви, этимъ общечеловѣческимъ сердцемъ, на которомъ покоится наше собственное. Всего шумливѣе и громогласнѣе сѣтованія кормилицы въ Ромео и Джульеттѣ объ ея молодой госпожѣ, которую она считаетъ умершей: