"О горе! о горестный, горестный, горестный день, плачевнѣйшій, горестнѣйшій изъ всѣхъ доселѣ видѣнныхъ" { Ромео и Джульетта, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе четвертое, сцена 5-я.}.
Съ этого низменнаго уровня намъ долго придется взбираться на высоты скорби, пока мы не услышимъ словъ, подобныхъ тѣмъ, въ которыхъ Констанція оплакиваетъ своего пропавшаго Артура: "Грусть занимаетъ мѣсто моего сына, ложится въ его постельку, бродитъ вездѣ со мною, глядитъ на меня его свѣтлыми глазками, повторяетъ его слова, припоминаетъ мнѣ всѣ его чудныя свойства, наполняетъ оставленное платье формами его" { Король Іоаннъ, въ перев. Кетчера. Дѣйствіе третье, сцена 4-я.}.
И, однакожь, въ печали Констанціи еще проглядываетъ недостатокъ того твердаго при всей своей чуткости страданія,-- страданія, готоваго перейти въ героическое дѣйствіе, которое мы узнаемъ въ слѣдующихъ словахъ Макдуффа:
Малькольмъ. Снеси несчастіе какъ мухъ.
Макдуффъ. Снесу;
Но я и чувствую его какъ мухъ!
Я не могу не вспоминать о томъ,
Что было для меня дороже жизни *).
*) Макбетъ, въ перев. Кронеберга. Дѣйствіе четвертое, сцена 3-я.
Этотъ тонъ дѣйствительно мужественъ. Но скорбь, переходящая въ братскую любовь, а не въ жажду мести и не въ ненависть, есть чувство еще болѣе высокаго полета. Такова скорбь Брута, передающаго въ самыхъ простыхъ словахъ извѣстіе о смерти Порціи и желающаго завершить въ этотъ моментъ примиреніе съ своимъ обезумѣвшимъ товарищемъ: