Добрыми качествами своими Генрихъ пріобрѣлъ себѣ всеобщее расположеніе, въ особенности же мѣстнаго пастора, который до того привязался къ мальчику, что почти не отпускалъ его отъ себя и училъ грамотѣ. Впрочемъ, и не удивительно, что пасторъ Барловъ отъ души полюбилъ Генриха, ибо этотъ съ особеннымъ рвеніемъ выслушивалъ и усвоивалъ себѣ уроки преподавателя и, въ то же время, былъ самымъ добрымъ и угодливымъ мальчикомъ. Никогда не выказывалъ онъ неудовольствія или нерасположенія, когда ему поручалось какое-либо дѣло, а съ величайшею радостію приступалъ къ исполненію. Къ нему можно было имѣть полное довѣріе, ибо онъ не позволилъ бы себѣ солгать даже въ томъ случаѣ, еслибы неправдой могъ достать себѣ цѣлый сладкій пирогъ, а сказавъ правду имѣлъ основаніе разсчитывать на наказаніе розгами. Генрихъ не походилъ и на тѣхъ дѣтей, которыя считаютъ первымъ удовольствіемъ своимъ съѣсть что-нибудь вкусное; онъ былъ доволенъ, когда у него былъ кусокъ черстваго хлѣба, и никакія сласти не соблазняли его.
Съ мальчикомъ этимъ Томасъ Мертонъ познакомился слѣдующимъ образомъ. Однажды утромъ Томасъ, въ сопровожденіи лишь одной дѣвушки, вышелъ гулять, и оба занимались тѣмъ, что собирали цвѣты и гонялись за бабочками, какъ вдругъ изъ высокаго кустарника показалась большая змѣя и мгновенно обвилась вокругъ ноги мальчика. Нельзя представить себѣ какъ оба перепугались: дѣвушка убѣжала и стала звать на помощь, мальчикъ же отъ страха не могъ двинуться съ мѣста. Въ эту минуту случайно проходилъ по близости Генрихъ; онъ тотчасъ подбѣжалъ и спросилъ, что случилось? Но Томасъ неспособенъ былъ выговорить ни слова и только показалъ на ногу свою. Этого было для Генриха достаточно; съ необыкновеннымъ спокойствіемъ и обдуманностію, сказавъ Мертону, чтобъ тотъ не имѣлъ никакого опасенія, схватилъ онъ твердою рукою змѣю за шею, оторвалъ ее отъ ноги Томаса и швырнулъ ее на значительное отъ нихъ разстояніе.
Когда Томасъ пришелъ въ себя и намѣревался поблагодарить своего смѣлаго спасителя, крики дѣвушки произвели уже свое дѣйствіе и госпожа Мертонъ со всѣмъ домомъ поспѣшала къ мѣсту происшествія. Первымъ долгомъ ея было взять своего ненагляднаго на руки и, осыпая его поцѣлуями, спросить его, не случилось ли съ нимъ чего-нибудь? "Нѣтъ, мама, отвѣчалъ Томасъ, право ничего не случилось, но гадкая змѣя эта навѣрно укусила бы меня, еслибы не подоспѣлъ этотъ мальчикъ и не оторвалъ ее отъ моей ноги." -- "А кто ты, которому я столь много обязана?" опросила госпожа Мертонъ. "Генрихъ Сандфордъ, сударыня." -- "Хорошо, дитя мое, ты добрый, смѣлый мальчикъ; пойдемъ съ нами възамокъ, мы накормимъ тебя." -- "Благодарю васъ, сударыня, но отецъ мой не будетъ знать, куда я дѣлся." -- "А кто твой отецъ?" -- "Крестьянинъ Сандфордъ, сударыня; домъ нашъ тамъ, на склонѣ горы." -- "Крестьянинъ! воскликнула г-жа Мертонъ съ презрительнымъ тономъ и, подумавъ немного, продолжала: "ну, другъ мой, съ сегодняшняго дня ты будешь моимъ сыномъ, хочешь?" -- "Если вамъ это угодно, сударыня, но я долженъ имѣть около себя и своихъ настоящихъ родителей."
Госпожа Мертонъ тотчасъ послала къ Сандфорду слугу своего, чтобы сказать ему, гдѣ находится его сынъ; потомъ взяла Генриха за руку и повела его въ замокъ, гдѣ и разсказала мужу своему какъ о сильной опасности, которой подвергался сынъ ихъ, такъ и о геройскомъ поступкѣ маленькаго Генриха.
Для Генриха настала новая жизнь: его водили по великолѣпнымъ комнатамъ, гдѣ соединено было все, что могло услаждать взоры и способствовать удобствамъ жизни; онъ увидалъ огромныя зеркала въ позолоченыхъ рамахъ, рѣзные стулья и столы, драпировки изъ дорогихъ шелковыхъ матерій и наконецъ множество драгоцѣнностей. Ножи, вилки, даже тарелки и блюда, были изъ чистаго серебра. За столомъ г-жа Мертонъ посадила его возлѣ себя и считала за долгъ радушно угощать его самыми изысканными кушаньями; но къ немалому изумленію своему замѣтила, что его вовсе не радуетъ и но поражаешь все новое и великолѣпное, что окружаетъ его. Она не могла скрыть этого изумленія своего, ибо такъ какъ сама любила роскошь, то считала, что такое множество дорогихъ предметовъ должно непремѣнно произвести на всякаго сильное впечатлѣніе. Наконецъ, она замѣтила, что Генрихъ съ особеннымъ вниманіемъ разсматриваетъ одинъ изъ серебряныхъ стаканчиковъ, и спросила его: не желалъ ли бы онъ имѣть такой красивый стаканъ? "Онъ принадлежитъ нашему Томасу, добавила она, и, конечно, ему доставитъ много удовольствія подарить его своему маленькому другу," -- "Да, мама, я готовъ это сдѣлать, сказалъ Томасъ: ты знаешь, что у меня есть другой, гораздо красивѣе, золотой, и кромѣ того, два серебряныхъ, даже побольше этого." -- Но маленькій Генрихъ отвѣчалъ: "искренно благодарю васъ; я не хочу лишить Томаса его стакана; у меня дома есть лучше." -- "Какъ! воскликнула г-жа Мертонъ: развѣ твой отецъ кушаетъ на серебрѣ?" -- "О нѣтъ, сударыня, мы дома пьемъ изъ длинныхъ сосудовъ, которые сдѣланы изъ рога, подобнаго тому, какой у быковъ на головѣ." -- Этотъ мальчикъ долженъ быть глупъ, подумала г-жа Мертонъ и потомъ спросила Генриха: "А почему же ваши лучше этихъ серебряныхъ?" -- "Потому, отвѣчалъ мальчикъ, что они никогда не дѣлаютъ намъ неудовольствія." -- "Неудовольствія? что ты хочешь этимъ сказать?" -- "Видите, сударыня, когда слуга уронилъ эту большую штуку, то вы разсердились и казались очень недовольными; наши же сосуды можно бросать по всему дому, и это никого не побезпокоитъ." -- "Сознаюсь, сказала г-жа Мертонъ мужу своему; я не знаю, какъ и поступать съ этимъ мальчикомъ,-- онъ дѣлаетъ такія оригинальныя замѣчанія." -- Все дѣло заключалось въ томъ, что во время стола одинъ изъ слугъ уронилъ большой серебряный сосудъ, и такъ какъ это былъ предметъ весьма цѣнный, то хозяйка не только грозно посмотрѣла на виновнаго, но и сильно выбранила его за неосторожность.
Послѣ обѣда г-жа Мертонъ налила большой стаканъ вина, и подала его Генриху, приглашая выпить. Генрихъ поблагодарилъ, говоря, что онъ не чувствуетъ жажды. Г-жа Мертонъ возразила: "Повѣрь, дитя мое, вино это очень вкусно и сладко, и такой бодрый мальчикъ какъ ты, можетъ уже выпить стаканъ вина." -- "Да, сударыня, но г-нъ Барловъ говоритъ, что мы только тогда должны ѣсть и пить, когда чувствуемъ голодъ или жажду, подобно животнымъ и птицамъ, которыя питаются травами и не пьютъ ничего кромѣ воды, а тѣмъ не менѣе сильны, дѣятельны и здоровы. Онъ также говоритъ, что надо ѣсть только то, что легко добывается, иначе сдѣлаешься недовольнымъ и будешь досадовать, если не достанешь того, что вздумается.
Право, этотъ мальчикъ большой философъ, замѣтилъ самъ Мертонъ. Еслибъ г-нъ Барловъ взялъ нашего Томаса на свое попеченіе, мы были бы не мало обязаны ему; мальчикъ растетъ и пора ему чему-нибудь учиться. Что ты на это скажешь Томасъ? хотѣлъ бы ты быть философомъ?-- "Папаша, я право не знаю, что такое философъ; а королемъ я бы хотѣлъ быть, ибо онъ выше и богаче всѣхъ другихъ людей, можетъ дѣлать все, что хочетъ, и каждый старается угождать ему и боится его.-- "Браво, дружокъ мой, сказала г-жа Мертонъ,-- и, при врожденномъ тебѣ умѣ, ты достоинъ быть королемъ. Вотъ тебѣ стаканъ вина за прекрасный отвѣтъ твой; ну, а ты, Генрихъ, хотѣлъ бы быть королемъ?" -- "Этого я не понимаю, сударыня; но надѣюсь, что скоро буду въ состояніи управлять плугомъ и самъ заработывать себѣ хлѣбъ,-- тогда я не буду нуждаться ни въ чьихъ услугахъ." -- "Какая, однако, разница между дѣтьми благородныхъ Фамилій и крестьянскими!" прошептала г-жа Мертонъ мужу своему, бросая презрительный взглядъ на Генриха." -- "Не знаю, возразилъ Мертонъ, на сторонѣ ли нашего сына преимущество." Потомъ онъ обратился къ Генриху и сказалъ: "Но, послушай, мой другъ, развѣ ты не хотѣлъ бы быть богатымъ?" "Право нѣтъ, сударь!" -- "Почему же?" спросила г-жа Мертонъ.-- "Единственный богачъ, котораго я знаю, это живущій здѣсь по близости охотникъ, владѣющій рыцарскими помѣстьями; онъ скачетъ по крестьянскимъ пашнямъ, ломаетъ ихъ загороди и заборы, стрѣляетъ въ собакъ и курицъ, пугаетъ стада и обижаетъ бѣдныхъ. Люди говорятъ, что онъ не поступалъ бы такъ, еслибъ не былъ богатъ; всѣ ненавидятъ его, хотя и не смѣютъ сказать ему это въ глаза; я же ни за что на свѣтѣ не хотѣлъ бы, чтобы меня ненавидѣли.-- "Развѣ ты не желалъ бы имѣть красиваго вышитаго платья, коляску и слугъ?" -- "Ахъ, сударыня, всякое платье хорошо, если грѣетъ; выѣзжать я не имѣю надобности, ибо могу сходить пѣшкомъ куда мнѣ нужно; слугъ же мнѣ не для чего и я не зналъ бы чѣмъ занять ихъ." -- Такія замѣчанія Генриха до того поразили г-жу Мертонъ, что она прекратила свои разспросы и только смотрѣла на него съ нѣсколько презрительнымъ удивленіемъ.