Среди наиболѣе волновавшихся былъ и я съ двумя моими товарищами, одинъ изъ которыхъ былъ сынъ врача, а другой сынъ секретаря префектуры; ихъ семьи были знакомы съ моими родителями.
Всѣмъ намъ троимъ вмѣстѣ было немногимъ больше сорока лѣтъ: самому старшему, сыну врача, четырнадцать лѣтъ, а мнѣ тринадцать съ половиной.
Однажды, на тайномъ совѣщаніи, мы пришли къ заключенію, что Гарибальди нуждается въ насъ, и рѣшили вмѣстѣ отправиться въ Сицилію.
Не могло быть и рѣчи о согласіи на это нашихъ родителей, нужно было уѣхать тайкомъ. Мы торжественно поклялись другъ другу хранить нашу тайну и тотчасъ стали готовиться къ этому предпріятію.
Въ нашемъ городѣ былъ образованъ комитетъ, занимавшійся вербовкой добровольцевъ; въ немъ предсѣдательствовалъ одинъ адвокатъ, человѣкъ зажиточный, образованный, уже пожилой,-- мы его знали въ лицо. Комитетъ записывалъ добровольцевъ, группировалъ ихъ совмѣстно съ Генуэзскимъ комитетомъ, отправлялъ отряды, сообразуясь съ отходомъ пароходовъ, и-снабжалъ каждаго проходнымъ свидѣтельствомъ, а неимущихъ еще и небольшой денежной суммой (послѣдніе составляли преобладающее большинство).
Мы хотѣли отправиться въ Сицилію на собственный счетъ; намъ казалось, что такъ будетъ скорѣе и поэтичнѣе. Но такъ какъ мы были столь же бѣдны деньгами, какъ богаты -- энтузіазмомъ, то и должны, были обратиться къ комитету.
Мы были очень взволнованы, когда постучались въ дверь къ адвокату. Я, какъ сейчасъ, вижу эту комнату съ красными обоями и въ ней его фигуру, озаренную, какъ намъ казалось, отблескомъ славы Гарибальди и величественную, какъ монументъ.
Это былъ человѣкъ высокаго роста, бѣлокурый и лысый, съ широкимъ безбородымъ лицомъ и очень свѣтлыми глазами,-- которые казались стеклянными, холодными и проницательными,-- очень вѣжливый, но не рѣчистый.
Онъ принялъ насъ, стоя, выслушалъ нашу просьбу и внимательно посмотрѣлъ на каждаго изъ насъ. Потомъ записалъ наши имена и сказалъ:
-- Зайдите дня черезъ три. Узнаете -- когда.