-- Нѣтъ, мой сынъ,-- отвѣтила она, лаская меня:-- не говори, что ты будешь несчастенъ! Твоя мечта исполнится позже. Тебѣ только тринадцать съ небольшимъ лѣтъ: ты не можешь и не долженъ- еще идти на войну. Но, вѣдь, будутъ другія войны, такія же важныя, и Гарибальди еще не разъ призоветъ молодежь; тогда ты будешь уже старше, и я исполню свой долгъ. Я не эгоистичная мать, знай это. Я тоже итальянка, и, когда придетъ время, я пущу тебя идти съ Гарибальди, я довѣрю тебя ему, какъ отцу, и дамъ тебѣ свое благословеніе, со слезами, но съ твердымъ сердцемъ. Но теперь еще слишкомъ рано, твое мѣсто пока возлѣ меня. Успокойся, мой милый; и оставайбя съ матерью. Если бы Гарибальди былъ здѣсь и слышалъ насъ, онъ согласился бы со мною, повѣрь мнѣ,-- онъ, который такъ добръ и такъ любилъ свою мать. Отдохни, сыночекъ... Поцѣлуй меня и ложись спать. Я знаю, что причинила тебѣ страданіе; но повѣрь мнѣ, я сдѣлала это не безъ боли. Ты не сохранишь ко мнѣ злобы, не правда ли?Ты не будешь сердиться на твою бѣдную маму?
Все мое горе растаяло въ сладкихъ слезахъ, полившихся изъ моихъ глазъ отъ этихъ нѣжныхъ словъ, и пока я плакалъ, обнимая ее, мнѣ казалось, что я вижу у своего изголовья бѣлокурую, славную голову Гарибалѣди, который слегка мнѣ улыбается съ отеческой снисходительностью.
Я проснулся послѣ. двухъ часовъ дня, въ комнатѣ, залитой яркими лучами солнца, ясный и спокойный. Но меня ждало огорченіе. Ахъ, какое жестокое страданіе причиняютъ иногда бездушныя вещи! Выглянувъ въ окно, я словно получилъ пощечину, увидавъ веревку, спускавшуюся съ перилъ балкона до земли; передъ ней стояли съ удивленіемъ, разсматривали ее и обсуждали въ полголоса покушеніе на кражу "со взломомъ" -- дворникъ, дворничиха, служанка и нѣсколько мальчишекъ. Эта проклятая болтающаяся веревка, послѣ неудачи моего предпріятія, казалась мнѣ такой жалкой, глупой и до жестокости смѣшной, ято я поспѣшилъ спрятаться въ комнату, съ лицомъ, пылающимъ отъ гнѣва и стыда.
И послѣ того, еще долгое время, когда по какому-нибудь случаю произносили за столомъ эти несчастныя семь буквъ: в-е-р-е-в-к-а, я низко наклонялся надъ тарелкой и проглатывалъ ядовитую пилюлю. И долго можно было примѣнить ко мнѣ знаменитую поговорку: "Не говори о веревкѣ въ домѣ"... неудавшагося гарибальдійца.
"Юный Читатель", No 6, 1900