Сегодня опять был на куртаге, мой друг, а оттуда поехал обедать к Лясси, где сидел между Львом Разумовским и шведским поверенным в делах, Ингельманом; мы много смеялись.
Отъезд маркиза стал известен всему городу. Кауниц спрашивал меня об этом, а я принужден был отвечать уклончиво, чего терпеть не могу.
Воскресенье, 12. — К брату.
Маркиз очень заинтересован ответом, который должен получить от нашего двора по вопросу об отпуске. Ты можешь себе представить что и я не мало заинтересован этим ответом, так как не обращаю внимания на интриги и другие сцены. Между тем я узнал, что жена Ивана Чернышева рассказала мужу об участии, которое я принимал в интриге ее с Порталисом. Эта недотрога (begueuie) не заметила услуги оказанной ей мною в данном случае, и восстановила против меня графа Чернышева, чем объясняется холодность, с которою меня там принимают. Пользуясь этой холодностью, маркиз всегда покровительствовавший Пюнсегюру — вероятно вследствие одинаковой ограниченности разума — склонил Чернышова хлопотать о назначении своего протеже поверенным в делах, на время своего отсутствия. Этот проект, о котором я ничего не знал, был разрушен отъездом Пюнсегюра, сильно здесь соскучившегося. С тех пор благоволение Чернышевых к Пюнсегюру исчезло, благодаря гадости или по меньшей мере неловкости, которую он сделал. При отъезде, графиня поручила ему передать некоей м-ль Мартэн, модистке, которой она задолжала 3000, различные меха, тысячи на полторы рублей; а Пюнсегюр захватил в свою пользу больше чем три четверти этих мехов, на что м-ель Мартэн жаловалась графине, и что очень повредило Пюнсегюру во мнении Чернышевых вообще.
Из того же источника я узнал, что маркиз отправил отсюда Порталиса и Ласкариса на свой счет; что он это тщательно от меня скрывал; и что он, наконец, повредил мне во мнении Чернышевых, сообщив им, что перестал принимать Ласкариса, тогда как принимал его до самого отъезда. Между тем я то гораздо раньше запер перед последним свою дверь, и не из-за Чернышовых, а потому что увидал насколько фальшиво он поступает. Мое поведение всегда было прямодушным и безупречным; но к сожалению, мне приходилось иметь дело с дюжинными, глупыми и бесхарактерными людьми, которые хитрили из страха к нерешительности. Уезжая, я говорил тебе, мой друг, что маркиз мне не нравится, и, что может быть, я из-за него сломаю себе шею; но если он меня погубит, то уж обмануть-то меня ему не удастся[165]. Это меня утешает. Да и Чернышовы уж переменили свое мнение обо мне и теперь принимают хорошо.
До нас дошли слухи, что Пюнсегюр живет в Париже, с Шампаньоло, в меблированных комнатах; что она поссорила его с родителями и быстро ведет к разорению. Так, по крайней мере, говорит бывший его лакей, вернувшийся сюда с Шуваловым[166], бывшим фаворитом Елисаветы, который теперь опять в большой силе при Дворе. Ты понимаешь, что этот слух разойдется по городу и не прибавит доброй славы любимцу маркиза, связавшемуся с женщиной, хорошо здесь известной, из-за которой маркиз прогнал даже Сэн-Поля.
У Императрицы, в Эрмитаже, играли на днях старую пьесу: Le Medecin par occasion. Там идет дело о влюбленных женщинах и, в одном месте, автор говорит: «Если женщина, в тридцать лет, влюбится — это еще ничего, но в шестьдесят!.. непростительно!» Императрица тотчас же встала и ушла, сказав: «Какая скучная пьеса!» Брошар — актер, произнесший вышеприведенную фразу, попал в глупое положение, так как занавес, тотчас же по уходе Императрицы, опустили. Из этого ты видишь, мой друг, насколько эта великая монархиня сделалась рабою своих вкусов, так как нельзя же назвать страстями теперешние ее капризы.[167]
Год 1779
Январь
Суббота, 2 января. — К М-ель Каролине Бемер[168].