Оттуда отправился к Штелину, где надеялся по крайней мере встретить гувернантку (м-ель Немир), и опять ошибся в рассчете. Познакомился с сыном Штелина, очень хорошим малым. Мы толковали о рисунках, гравюрах и проч. Он показал мне рисунок маркиза Блоссэ[50], сделанный тушью. Мы решили вместе работать, он мне покажет свой способ, а я ему — свой, и, таким образом, оба мы усовершенствуемся.

Прощай, мой друг, иду ужинать к Ивану Чернышеву, где всегда скучаю: вельможи утомляют.

Вторник, 23. — Маркизе де-Брэан.

Вы может быть думаете, сударыня, что в России заботятся только о подготовлении воинов и хороших хозяек? Вы полагаете, вероятно, что в этой новой стране начинают с применения великих принципов воспитания, с того, чтобы внушить молодым людям обоего пола великие нравственные добродетели, а затем светская жизнь и путешествия дают им тот лоск, который необходим для жизни? Я думал также, но, сударыня, я ошибался. Сегодня я видел, как молоденькие воспитанницы монастыря, подобного нашему Сен-Сирскому, представляли комедию и комическую оперу не хуже наших парижских дам. Хорошие музыкантши, хорошие актрисы, прекрасные танцовщицы, очень мило поддерживающие разговор, они уже ничему больше не могут научиться в свете. Но на приобретение всех этих совершенств нужно много времени, так что вы, пожалуй, подумаете, что воспитанницы монастыря предназначаются к жизни исключительно светской, рассеянной. Я справился на этот счет и узнал, что они напротив того все очень не богаты, и что их таким воспитанием думают вознаградить за недостаток средств. Хорошо вознаграждение — привить вкус к удовольствиям тому, кто не в состоянии будет ими пользоваться!

Среда, 24. — К брату.

Хоть я и дипломат по профессии, но не могу же я сделаться таковым до мозга костей и стать равнодушным даже к скуке. Сегодня я обедал у гр. Ивана Чернышова и чуть не умер с тоски. Жена его положительно глупа, а сам он хотя не глуп, но хуже того: он — в полном смысле слова придворный и потому в их доме царствует невозможная натянутость, хорошо, что гр. Андрей, сидевший рядом со мною, несколько скрашивал мое глупое положение. Мы с ним много говорили и составили проект совместной жизни в Париже, через несколько лет. Вечером он меня сводил к очень милой даме, г-же Зиновьевой, жене русского посла в Испании[51]. Я думаю воспользоваться этим знакомством; она умна и обладает, я полагаю, впечатлительным характером.

Пятница, 26. — К брату.

Наконец я, как и все, заплатил дань климату, мой друг — вернулся домой сильно простудившись. Сегодня у нас 21° мороза; это такой холод, о котором во Франции не имеют понятия. Я вышел в полдень, чтобы сделать несколько визитов и потом отправиться на обед в кадетский корпус к Рибасу[52], итальянцу, очень хорошему и весьма образованному молодому человеку, управляющему этим учреждением. После обеда пришло много молодых людей его учеников, очевидно хорошо воспитанных и развлекавших нас музыкою. Боюсь только, как бы множество предметов, ими изучаемых, не мешали друг другу, и как бы изящная часть воспитания не вредила существенной. Между прочим видел одного двадцатилетнего кадета, который говорят, будто бы прекрасно играет, хороший актер, превосходно рисует и притом замечательно скромен. Я постараюсь узнать имя этого молодого человека, так же как и другого, которого считают сыном Императрицы[53].

Суббота, 27. — К брату.

Было много посетителей и между прочим был шевалье Козимо Мари, итальянец из Пизы, путешествующий для собственного удовольствия. Наружность его проста, но разговор богат содержанием. Сразу видно, что он итальянец (ты смеешься, но ведь это правда) — большой нос и главным образом акцент выдают его. Он близок с Орловыми и особенно с Алексеем, откуда извлекает выгоду. Мы говорили о счастье, возвысившем Орловых, и о неразрывной связи, которая их соединяет и поддерживает.