Ты помнишь, милый друг, что в 1771 г. Григорий Орлов[54], тогдашний фаворит, благодаря козням гр. Панина, был деликатно удален от двора и впал бы окончательно в немилость, если бы брат его, Иван, не сделал бы всего, что было в силах, для того, чтобы оправдать его в глазах Екатерины II и опровергнуть внушенные ей несправедливые предубеждения на его счет. Тогда она самым любезным образом вернула его ко двору (мне обещали достать письмо ее по этому поводу). Вернувшись в конце 1771 г., Орлов осыпал своих врагов милостями: Панина сделал фельдмаршалом и проч.; но для того, чтобы восстановить расстроенное здоровье, он принужден был вновь уехать за границу — (в Италию, в Германию) и ездит до сих пор, хотя должен вернуться скорее, чем думают. Вот, мой друг, что рассказал мне шевалье Козимо Мари. К этому он прибавил, что Григорий Орлов женат на Императрице, что фавор его еще не кончился и что фавор Потемкина — его креатуры, и креатуры неблагодарной — продолжительным быть не может. Потемкин, однакоже, недавно получил от Императрицы 16 000 душ крестьян, что может дать ему ежегодно по пяти рублей с души. Говорят, однакож, что это подарок есть признак отставки. Уж не знаю, мой друг, должен ли я верить всему, что рассказывал мне мой итальянец, друг Орловых. Поживем — увидим.
Понедельник, 29. — К брату.
Гр. Сакромозо вчера откланялся Ее Величеству, которая подарила ему превосходную табакерку, осыпанную бриллиантами, и кроме того 5000 рублей, сумму, получаемую всеми посланниками, хотя Сакромозо и не играл никакой политической роли. Он немедленно уезжает в Варшаву. Это очень достойный и любезный человек, весьма образованный, философ и чрезвычайно приятный в обращении.
Сегодня приехал Штакельберг, русский посланник — а за последние шесть месяцев уже посол — в Польше. Должно быть дело идет о каких-нибудь соглашениях с поляками, если только не помешает приезд принца Генриха[55], так как Императрица питает наилучшие намерения и готова, поступиться той частью Польши, которая досталась ей по разделу. Король Прусский[56] будет тогда в большом затруднении.
Вторник, 30. — К брату.
Я все-таки сижу дома из-за своей простуды, но зато, мой друг, меня стараются развлекать визитами. Есть здесь некий Дюбрейль, французский дворянин, настоящее имя которого — д'Аржье. Он занимается лечением зубов. История этого человека — целый роман. По бумагам он принадлежит к хорошей фамилии, но не совсем благоразумное поведение заставило его уехать с родины. Дело в том, что он, прокутив большую часть своего состояния, пошел в монахи, или по крайней мере в послушники, а затем бежал в Голландию, где наш посланник, де-Ноайль, заставил его выучиться ремеслу зубного врача, которым он здесь и промышляет. Наивнейшим образом рассказав мне все свои дурачества, сообщив (под секретом) настоящее имя, он привел ко мне еще одного господина, учителя у Неплюевых (Neplouviof). Этого зовут Брэан-де-Фурнель; он служил в королевской лейб-гвардии, потом был лейтенантом в пехотном полку, откуда перешел в Польшу, где познакомился с ген. Бибиковым, который и привез его в Россию. Де-Фурнель — человек высокого роста. Худой, очень развязный, но вполне приличный. Он хорошо говорит и может быть мне полезен. Он заметил, что я увлекаюсь фрейлиной Нарышкиной и шутил над ней по этому поводу. Она добродушно отшучивалась и велела мне кланяться и передать, что заметила мое отсутствие на куртаге. Не правда ли, этот де-Фурнель — преполезный человек?
Среда, 31. — К брату.
Я был прав, мой друг, обращаясь с Фальконэ осторожно. С притязательными людьми нельзя иначе; надо действовать на их слабую сторону, то есть на тщеславие, что я и делал. Имея дело с неглупым человеком, однакоже, я понемножку забирал его в руки. Сначала говорил с ним об искусстве; потом взял на прочтение его перевод Плиния, доставивший мне большое удовольствие; хотя читал я его вовсе не ради этого, а ради того, чтобы мог говорить о нем, что мне и удалось. Вот Пюнсегюр тоже прочел эту книгу, но не воспользовался ею таким же образом, а потому наслушался от автора очень неприятных вещей! Этот Фальконэ — большой оригинал, ужасно требователен и уж не пощадит коль ему попадешься. Претензии свои он прикрывает скромностью, как Диоген лохмотьями свою философскую гордость.
Февраль
Четверг, 1 февраля. — К брату.