Сегодня утром у меня был шевалье де-Сэрест, живущий у князя Трубецкого. Это тоже француз, которых здесь развелось столько же, сколько насекомых в жарких странах. Затем пришли итальянцы, Мочениго и Козимо Мари. Причем я с грустью узнал, что последний тотчас же уезжает. Впрочем мы еще успеем потолковать до его отъезда.

К обеду явился барон Нолькен; он рассказывал о простоте шведского двора, особенно в деревне — все имеют право садиться при короле и королеве. Вообще простота, введенная теперешним королем, равно как и его личный характер, делает, должно быть, жизнь очень приятной.

Сойдя к себе, я был очень удивлен появлением Порталиса. Мои московские связи с ним, его романтические приключения, в которых и я участвовал, слухи, которые здесь о нем ходят, все это делало мое положение затруднительным и я нашел средство от него избавиться. Я дал понять Порталису, что он напрасно приехал в Петербург и что я попросил бы его не приезжать, если бы не было уже поздно. Он понял меня с первого слова и заявил, что готов уехать и сделает это завтра же, оставив мне сто рублей для уплаты некоему Роже-де-Фревилю, особенно дурно о нем отзывающемуся. Я, признаюсь, не ожидал такого счастливого исхода, выгодного для меня и для него, так как дела его пойдут от этого лучше. Кроме того, благодаря такой решительности, я стал относится к нему с большим уважением, так как она всегда служит доказательством сильного характера. Он рассказывал, что в Москве ходят слухи об удалении Потемкина и возвращении Григория Орлова.

Суббота, 3. — К брату.

Говорят, что Бецкий[57] жалуется на Фальконэ за то, что тот обтесал знаменитый камень, предназначенный для пьедестала статуи Петра I. А дело в том, что этот громадный монолит, по прибытии в Петербург, оказался длиною в двадцать футов и притом по форме не соответствовал идее Фальконэ. В натуральном виде он не мог служить статуе пьедесталом, не убивая ее своей величиною. Кроме того вершину его следовало превратить в наклонную плоскость, а на ней, еще до перевозки, говорят будто бы от удара молнии, образовалась косая трещина. Фальконэ воспользовался этой трещиной для того, чтобы образовать наклонную плоскость, и снятый с вершины кусок притесал к задней части камня, кончавшегося некрасивой впадиной. Все это и подало повод клеветать на Фальконэ, говоря, что он уменьшил камень назло Бецкому. Вот как клевещут, особенно в этой стране! Я хотел разъяснить это дело, в чем и успел, по крайней мере, перед шевалье де-Ласкарисом[58], который добыл камень и которому, стало быть, принадлежит вся честь, а вовсе не Бецкому. Да Ласкарис и не был в претензии на Фальконэ, с которым он в большой дружбе. Я с ним говорил; он напротив того негодует на злобу и несправедливость, заедающие здесь иностранные таланты, без которых русские не могут обойтись, но к которым они относятся с ненавистью, по причине своей зависти и мелочности. Фальконэ должен рассказать мне все радости Бецкого, который, не смотря на созданные им учреждения, на свою спесь, все-таки ничтожный человек.

Воскресенье, 4. — Маркизе Брэан.

Нет, сударыня, что бы вы ни говорили, я не влюблен. Ну, конечно, я не претендую на полный индифферентизм к красоте и грации, точно так же, как не желаю казаться равнодушным к впечатлению, которое сам произвожу на лица, мне нравящиеся. Но, я вас спрашиваю, разве этого достаточно, чтобы считать меня влюбленным? Это просто некоторого рода кокетство по отношению к вышеупомянутым лицам. Как женщина, вы меня понимаете, конечно и прекрасно знаете, что такое позволительное кокетство, общее нам с прекрасным полом, очень еще далеко от любви. Таковы чувства, сударыня, которые я испытываю к Шарлотте Бемер и Наталье Нарышкиной (я ее буду называть просто Натальей, если придется говорить о ней с вами). В моих отношениях к последней, есть, пожалуй, нечто более пикантное, зависящее от самолюбия, но Шарлотта внушает мне чувство более глубокое, более нежное и более похожее на дружбу. Но есть ведь и другое чувство, хотя более определенное, но и труднее определимое; это чувство также мне знакомо, я его забыть не могу… Это чувство я питаю к вашей сестре, к избраннице, и его я храню в глубине души моей.

Сегодня, сударыня, я вновь нашел друга, оставленного мною в Москве; он сегодня приехал. Это — принц Ангальт. Я нарисую вам его портрет, так как привык искать соотношения между внешним видом и душою лиц, которых люблю; физиономии, по моему, вовсе не случайны. Ангальту 34 года; он среднего роста, но хорошо сложен, очень ловок, обладает благородной, военной осанкой и головою, похожей на голову принца Конде. Лицом он не красив, но лучше всякого красавца, потому что лицо его очень выразительно. Привычка жить в свете сделала его искусным болтуном с женщинами. С вами, сударыня, он был бы более глубок, чем блестящ. В мужской среде он говорит о политике и военном деле, составляющем ремесло, которым он вполне владеет. Такая универсальность делает его годным для всякого общества и всем он нравится. Изучая его характер, я нашел в нем более философского настроения, чем ожидал встретить, более естественности, чем светский человек может сохранить, что и заставляет меня думать о нем, как о человеке, обладающем мужским величием души при впечатлительности и чувствительности нежной женщины.

Я забыл, сударыня, что должен еще дать вам отчет о моем времяпрепровождении. Сегодня я обедал у гр. Потемкина; он нам показывал картинную галерею Императрицы, в которой много картин, но они плохо расположены. Галерея слишком узка, так что не хватает места для того, чтобы хорошо видеть, затем свет идет не сверху, не так, как в Кассельской галерее, а через обыкновенные окна. Между прочим, я нашел там Грезовского Паралитика; он выцвел, потерял весь эффект и теперь ничего не стоит. Затем нам показали Эрмитаж; это маленькие интимные апартаменты Ее Величества, в которых, во время ее там пребывания, царствуют полнейшая простота и свобода — всякий садится, где хочет; правила свободного поведения написаны даже на особой доске, при входе в Эрмитаж, но они носят такой авторитетный характер, что поневоле должны стеснять свободу. Впрочем, вы знаете, сударыня, что действительность вообще часто замаскировывается иллюзиями. На камине, в одной из комнат Эрмитажа, я с удовольствием увидал мраморный бюст Дидро работы м-ель Колло, ученицы Фальконэ; он очень похож и хорошо выполнен. Рядом с Эрмитажем имеется зимний сад. После осмотра, мы слушали концерт, в котором участвовал знаменитый Ноллэ, приглашенный сюда за 400 р. в год. Игра этого виртуоза удивительна, но он не трогает, и это уж не в моем вкусе.

Для того, чтобы отдохнуть от величия, я отправился вечером к Бемер, где видел г-жу Зиновьеву, у которой мы должны быть в следующий четверг. Была там также некая фон-Визина (von Viesen), молодая женщина, муж которой, по-видимому, очень образован.