Понедельник, 5. — К брату.

Сегодня утром, мой друг, я водил к Фальконэ кавалера Казимо Мари. Статуя ему очень понравилась, а суждением итальянца пренебрегать нельзя. Увидав голову лошади Марка Аврелия, слепок которой стоит в мастерской Фальконэ, тот же итальянец осуждал это произведение искусства, которое столько людей восторженно хвалят. На этот счет я в сущности согласен с Фальконэ, когда у него хватает смелости критиковать античную скульптуру[59]; мне хотелось бы только исправить его насмешливый тон, не подходящий к данному случаю.

Были мы на большом званом обеде у гр. Сольмса; видели там двух поляков, приехавших со Штакельбергом, русским послом в Польше, которого недавно сделали графом Римской Империи (Saint-Empire). Один из этих поляков, граф Пшездецкий (Pizedtziecki) — очень достойный молодой человек, а другой граф Унрух (Unruch) — кавалер русского ордена Св. Анны 1-й степени, что уже ясно показывает его образ мыслей. Был еще какой-то камергер, имени которого я не знаю. Сам Штакельберг очень любезен; он обладает светскими манерами и, не смотря на свой малый рост и толстоту, весьма презентабелен.

Среда, 7. — К брату.

Я полон энтузиазма и почтения, мой милый друг! Знаешь ли ты, что я видел, к чему прикасался? К шпаге Петра I! Я видел восковое изображение этого героя, этого великого человека, управлявшего дикарями. Как бы он был удивлен, найдя, что они, за семьдесят три года, так мало подвинулись вперед! Изображение Петра Великого находится в Петербургской Академии Наук, которую он построил. Царь представлен сидящим в том самом кресле, в котором давал аудиенции, и в своей обычной позе — высоко подняв голову, руки на подлокотниках кресла, а на лице выражается величие и энергия, свойственные монарху и гениальному человеку. Изображение, как я уже говорил, вылеплено из воска и моделировано по его трупу. На нем надет парик, сделанный из собственных волос Петра, и голубой, градетуровый, шитый серебром костюм — единственный парадный костюм, который он когда-либо носил, вышитый фрейлинами его двора. Поверх костюма — серебряный пояс; ноги — в красных чулках и в таких грубых башмаках, что наши слуги, в праздник, их бы не надели. Мне показывали будничные его шерстяные чулки, заштопанные на пятках. Я видел также матросский костюм, который Петр носил в голландских корабельных мастерских; и я пожалел Россию за то, что великий ее государь был более властителем, чем философом, и не постарался создать нацию прежде, чем сделать ее цветущею; но в те времена вся Европа заботилась больше о величии, чем о философии; он разделял ошибки своего века: царствование Людовика XIV ослепило и обмануло его.

Я вхожу в такие подробности, милый друг, потому, что считаю важной всякую мелочь, напоминающую и великом человеке. Пойдем далее. В этой Академии, которую я сегодня утром осматривал вместе с Козимо Мари, много различных зал. Мы начали с библиотеки, немножко низковатой. В ней 40 000 томов, из которых 14 600 отняты у кн. Радзивила[60] в Польше. Нам показывали первую книгу, напечатанную в Москве в 1562 году. Печатали сами русские; шрифт их довольно чист и краска хороша, но прекрасная, плотная бумага выписана из Англии, как мне говорили. Нам показывали также первую историческую летопись России, написанную одним киевским монахом в конце десятого столетия. В ней встречаются сделанные пером разноцветные виньетки, по красоте рисунка удивительные для того времени, когда искусство было в упадке даже в Италии. Кажется, Жерар, из Министерства Иностранных Дел, перевел ее на немецкий язык. Автором этой летописи, написанной должно быть по-славянски, был монах, по имени Нестор.

Обедал я с маркизом, и заметил, что Пюнсегюр с ним в ладах. Они о чем-то потихоньку разговаривали. Я этой интимности не завидую и она меня не беспокоит, так как разговоры таких лиц не могут быть особенно интересными. Но это все-таки прибавляет маленькую черточку к изображению характера маркиза; он меня уважает, даже, пожалуй, боится, так как, передавая другим, никогда не выбирает меня в свои поверенные. Да и в самом деле, какое доверие может существовать между двумя лицами, до такой степени отличающимися друг от друга по характеру, вкусам и чувствам? Мы с тобой более сходимся, милый друг, и на этом основана наша дружба, которая умрет только вместе со мною.

Четверг, 8. — К брату.

Принц Ангальт, о котором я тебе говорил, мой друг, дал мне следующее доказательство своего доверия.

Я уже тебе говорил о его московской любовной истории. Его очень интересовала молодая Плещеева, но он ей не открывал своих чувств и полагает, что они ей неизвестны. Между тем подруга этой девицы влюбилась в принца и, подозревая его любовь к Плещеевой, сделалась задумчива и печальна. Ангальта об этом предупредили и он стал обращаться с нею дружески, конечно, больше из сострадания, чем по чувству. Но любовь сильна; девица подумала, что принц ее любит и молчит только из скромности. Между тем ему пришлось уехать, что вызвало с ее стороны нервные припадки. М-ель Плещеева говорила с принцем о своей подруге, упрекала его в обмане, в старании зажечь в ее сердце бесплодную страсть. Принц не сказал ей настоящей правды и уехал из Москвы в убеждении, что Плещеева не только не разделяет его чувств, но даже считает его легкомысленным и фальшивым человеком, играющим женщинами. Он боится потерять даже ее дружбу. Между тем княжна Дашкова, которая любит Ангальта, стала ревновать, что еще увеличило недоразумение. Эта путаница довольно забавна, но действующим лицам от того не легче. Я был очарован доверием, которое оказал мне принц в данном случае. Затем мы потолковали о масонстве, причем он мне сообщил главное слово (mot principal). Во всей Германии только три ложи, поочередно поставляющие гроссмейстеров.