Среда, 14. — К брату.

Вместо ужина с танцами, как предполагалось, завтра у нас будет настоящий бал, даже с фрейлинами, что уж из ряда вон, так как маркиз не имеет жены; но Императрица сказала, что он не ребенок и что она с удовольствием позволит своим фрейлинам потанцовать у него.

Сегодня утром был прием у великого князя по поводу орденского праздника св. Анны. Народу было немного. Маркиз ограничился тем, что послал меня. А тем временем с Пюнсегюром случилась история; экипаж его заехал в какое-то запретное место; лакея взяли на гауптвахту; Пюнсегюр вышел, нашумел и даже стал драться. В конце концов он дал денег и дальнейших последствий история не имела.

Обедал у французского консула и проскучал ужасно. Кроме его жены, никого не было. Не зная о чем с ней говорить, я стал расспрашивать о Гамбурге, где она прежде жила, и узнал, что это очень хороший город, что там двадцать тысяч жителей и общество чисто-купеческое, а французский консул получает тридцать тысяч франков и проч. Вечер провел у Бемер, где передразнивал Комбса. Когда мы приехали, там был Нормандец, который ушел через три четверти часа. При этом я заметил, что Шарлотта при нем была очень сдержанна, а потом развеселилась. Это доказывает, что его щадят. Она мне подарила портрет или изображение Императрицы, сделанное из фарфора, в роде медальона.

Четверг, 15. — К жене брата.

Сегодня утром мы с принцем Ангальтом ездили по городу. Он говорит, что Императрица дала Елизавете Романовне Воронцовой[62], бывшей любовнице Петра III, 45 000 р. для уплаты долгов, очень любезно попрекнув последнюю за то, что она, будучи в нужде, не обратилась прямо к ней. Даже выкупила за 15 000 ее заложенные бриллианты. А в то же время Екатерина отказалась дать двести душ ее сестре, Екатерине Романовне, княгине Дашковой, которой была обязана короною. У нас в посольстве был бал. Двадцать семь танцующих барышень, а кроме того их матери. Все прошло прекрасно и я очень веселился. Ухаживал за кн. Трубецкой, самой хорошенькой и любезной из здешних девиц. Я был удивлен, дорогая сестра, ее сходством с вами. Я танцовал почти только с ней одной, а во время ужина стоял за ее стулом и забавлял разговорами. На балу, фрейлина Наталья Нарышкина, в которую я — должен вам признаться — был несколько влюблен, заметила мое ухаживанье за Трубецкою, и это меня очень поразило. Во время танцев она меня выбирала, за ужином просила подавать то то, то другое, но эти маленькие отступления не задерживали меня надолго и я возвращался к Трубецкой, так как был бы очень рад завязать с ней интрижку, что, по-видимому, не невозможно. Не сердитесь, я ведь не влюблен и потому мне позволительно быть непостоянным.

Должен вам сказать, что здесь есть одна семнадцатилетняя особа, которая от всей души желает мне добра. Об имени ее я умолчу, но не хочу делать тайны из благосклонности, которую она мне оказывает. Между нами говоря, благосклонность эта не заключает в себе ничего пикантного, потому что особа некрасива. Между тем, я не упускаю случая ухаживать за нею. Нравиться женщинам очень полезно. Ухаживанье за одною привлекает к вам сердца многих. Это правило не в вашем вкусе, дорогая сестра, но я еще раз повторяю, что не влюблен!

Пятница, 16. — К брату.

На балу мы не очень устали, милый друг, так как танцы кончилась в час. У фельдмаршала Голицина была репетиция. Я там обедал рядом с тем семнадцатилетним божеством, о котором писал твоей жене, и уж конечно не потерял времени! Она меня пригласила к себе и я думаю, что дело скоро будет сделано. После обеда репетировали «Нанину»; вышло плоховато, а между тем хотят играть в понедельник.

Ужинал у гр. Чернышовой; за ужином муж ее говорил о величественном виде Императрицы, когда она надевает парадный костюм; это по поводу портрета, который теперь пишет Ролэн. Говорят, что осенью, во время аудиенции турецкому послу, на платье Императрицы, помимо драгоценных камней, было 4,200 крупных жемчужин прекрасной воды. Чернышов говорил также о дворе Петра Великого и о знаменитом Лефорте, который, по его мнению, только тем и отличился, что познакомил царя с неким Циммерманом, булочником, кажется, который когда-то работал на голландских верфях, где, между прочим, построил маленькое парусное судно, посланное затем в Петербург и валявшееся на чердаке. Циммерман его исправил, или выстроил другое по той же модели. Сначала это суденышко было испробовано на Измайловском озере, в нескольких верстах от Москвы, а потом переведено в Ростов, куда Петр отправлялся под предлогом богомолья, так как тогда приходилось тратить три недели на поездку, которая теперь совершается в пять дней.