Стихотворенія Кольцова. Изданіе 1-е, С. Петербургъ. Въ типографіи Военно-Учебныхъ заведеній. 1846 г.
Литературному изданію, задуманному въ Воронежѣ, явиться въ свѣтъ безъ статьи о Кольцовѣ было бы какъ-то неловко: публика имѣла бы тогда полное право заподозрить редакцію въ равнодушіи къ писателю, которымъ нашъ городъ долженъ гордиться. Но, съ другой стороны, отъ статьи о Кольцовѣ, появившейся въ воронежскомъ литературномъ изданіи, современная публика потребуетъ такъ многого, что принявшій на себя подобный трудъ, долженъ имѣть достаточный запасъ новыхъ данныхъ для его біографіи, безъ которыхъ самая статья не можетъ разсчитывать на вниманіе читателей. Говорить же о Кольцовѣ просто, какъ о поэтѣ, говорить послѣ Бѣлинскаго и въ Воронежской Бесѣдѣ -- да это значитъ заранѣе осудить статью на долгій и вѣчный покой, постигающій тѣ литературныя произведенія, которыя остаются никогда не разрѣзанными. Увы! предчувствуя заранѣе ожидающую насъ судьбу, мы, безъ всякаго запаса біографическихъ данныхъ, являемся передъ публикою съ статьею еще о Кольцовѣ; являемся не въ слѣдствіе внѣшней необходимости въ подобной статьѣ для нашего изданія, но въ слѣдствіе давно сознанной нами потребности поставить Кольцова на историческую почву, но крайней вѣрѣ, доказать первый, хотя и слабый, опытъ такой постановки: до сихъ поръ судили о Кольцовѣ чисто эстетически; до сихъ поръ восхищались имъ, какъ поэтомъ; любили его, какъ человѣка; сочувствовали его страданіямъ и приходили въ негодованіе отъ причинъ этихъ страданій. Пора взглянуть на Кольцова иначе, какъ на литературнаго дѣятеля данной эпохи, объяснить причины и этихъ симпатій и этихъ страданій, т. е. тѣхъ увлеченій, которыя какъ бы ни были благородны, но на которыхъ никакъ не можетъ покоиться наука.
Независимо отъ степени таланта и характера поэтической дѣятельности, Кольцовъ обязанъ своею посмертною славою Бѣлинскому. Въ превосходной своей статьѣ "О жизни и сочиненіяхъ Кольцова" Бѣлинскій возбудилъ самое горячее сочувствіе къ покойному поэту. Лучшіе люди того времени, когда появилась статья, пришли въ негодованіе отъ тѣхъ ужасовъ, какіе испыталъ Кольцовъ, и отъ окружающаго его общества, и отъ людей, ему близкихъ. Никогда благородное негодованіе не принимало такихъ размѣровъ: оно перешло вообще на весь Воронежъ. Намъ, по крайней мѣрѣ, не разъ удавалось слышать въ разныхъ провинціальныхъ кружкахъ подобные возгласы: живи Кольцовъ въ нашемъ городѣ, а не въ Воронежѣ, ничего бы подобнаго съ нимъ не случилось! о, повѣрьте, у насъ бы его лучше оцѣнили!-- Благодаря статьѣ Бѣлинскаго, Воронежъ пріобрѣлъ незавидную литературную извѣстность. По смерти нашего поэта, многіе стали интересоваться роднымъ его городомъ въ надеждѣ собрать богатый запасъ матеріаловъ для біографіи покойнаго Алексѣя Васильевича; нѣкоторые съ этой цѣлію, если не пріѣзжали нарочно, то заѣзжали въ Воронежъ; то нѣкоторые обращались къ намъ съ просьбою о собраніи этихъ матеріаловъ; наконецъ, независимо отъ всѣхъ просьбъ, въ продолженіи послѣдняго 12-ти лѣтняго пребыванія нашего въ Воронежѣ, мы сами интересовались мельчайшими подробностями, относящимися до жизни Кольцова; но, увы! всѣ попытки наши остались тщетными. Мы пришли къ неутѣшительному, но тѣмъ не менѣе вѣрному результату, что въ Воронежѣ нѣтъ никакой возможности собрать что-либо, относящееся до біографіи Кольцова и но очень простой причинѣ, потому что Кольцовъ не принадлежитъ Воронежу: въ эпоху своей поэтической зрѣлости онъ принадлежалъ и душой и сердцемъ Москвѣ и Петербургу, т. е. тогдашнему, лучшему и благороднѣйшему литературному кружку, но все-таки кружку. Не только въ Воронежѣ, но и въ другихъ городахъ нашей губерніи, даже по сезамъ, даже по постоялымъ дворамъ вы встрѣтите не мало лицъ, знавшихъ Кольцова. Всѣ они съ самой лучшей стороны отзываются о покойномъ Алексѣѣ Васильевичѣ, какъ о человѣкѣ. Какъ-то тепло становится на душѣ отъ этихъ добродушныхъ разсказовъ и невольно свѣтлый образъ поэта рисуется передъ вами то въ дѣтскихъ играхъ со сверстниками, то за чайнымъ столикомъ небогатаго чиновника, то въ умной бесѣдѣ съ людьми болѣе, или менѣе развитыми. Вы невольно впадаете въ идиллическое настроеніе; но, увы! далѣе уже пойдетъ не идиллія. Эпохою тѣснѣйшаго сближенія Кольцова съ своими петербургскими и московскими друзьями, т. е., кажется, 1838 годомъ, жизнь поэта, по крайней мѣрѣ въ глазахъ воронежскихъ его знакомыхъ, рѣзко дѣлится на двѣ половины: съ этого времени онъ отвернулся отъ послѣднихъ; прежніе пріятели его отплатили ему тѣмъ же. Не совѣтуемъ тому, кто не хочетъ разочароваться отъ обаятельной статьи Бѣлинскаго, распрашивать въ Воронежѣ о покойномъ Кольцовѣ, какъ о человѣкѣ, въ послѣдній періодъ его жизни: посыплются жалобы на надмѣнность, насмѣшки надъ непониманьемъ разыгрываемой имъ и несвойственной ему роли, сарказмы, конечно, и клевета, конечно, и вопли мелочнаго, раздраженнаго самолюбія. Но не все же клевета и напраслина: мнѣніе о Кольцовѣ позднѣйшаго времени мы слышали отъ людей, заслуживающихъ полнаго уваженія, и оно не лишено основанія.
Статью Бѣлинскаго "О жизни Кольцова " никакъ нельзя назвать біографіей, чего, конечно, и не думалъ самъ ея авторъ: это -- не болѣе, какъ некрологія, написанная другомъ поэта и горячимъ почитателемъ его таланта; неврологія, исполненная негодованія противъ всего, что было враждебно Кольцову въ Воронежѣ въ его поэтической и общественной жизни.
Алексѣй Васильевичъ Кольцовъ былъ воронежскій мѣщанинъ, но сынъ, даже по словамъ Бѣлинскаго, достаточнаго отца. У насъ до сихъ поръ въ общественномъ быту понятія купецъ и мѣщанинъ имѣютъ особенное значеніе: первымъ именемъ называютъ тѣхъ лицъ изъ торговаго сословія, которыя извѣстны въ городѣ обширностію своихъ оборотовъ, кредита и капитала, вторымъ -- всѣхъ мелкихъ и небогатыхъ торговцевъ, причемъ не обращается никакого вниманія на гильдейскія повинности, такъ какъ ихъ, для пріобрѣтенія полноправности, платятъ не рѣдко люди бѣдные и ничѣмъ ровно не торгующіе. Сколько мы знаемъ Воронежъ (и мы знаемъ его съ 1836 года), фамилія Кольцовыхъ считалась богатой купеческой фамиліей; въ настоящее время домъ Кольцовыхъ, находящійся на главной улицѣ города, Дворянской, и принадлежащій сестрѣ покойнаго поэта, г-жѣ Андроповой, принадлежитъ къ числу лучшихъ зданій Воронежа, не бѣднаго хорошей каменной постройкой. Слономъ, намъ положительно извѣстно, что не бѣдность и убожество окружали колыбель нашего поэта и что онъ никогда не былъ знакомъ съ горькою, подавляющею нуждою. Дѣтство и юность его прошли въ полномъ матеріальномъ довольствѣ и если окружающую его жизнь и можно было назвать грязною, то эта грязь не голоднаго бѣдняка, а та грязь, которая толстымъ слоемъ залегаетъ на пути всего дикаго и невѣжественнаго. Въ совершеннолѣтнемъ возрастѣ Кольцовъ, какъ извѣстно даже изъ статьи Бѣлинскаго, заправлялъ всѣми дѣлами и довольно значительными торговыми оборотами своего отца; слѣдовательно, здѣсь уже, изъ какихъ бы-то ни было благородныхъ побужденій и симпатій къ поэту, говорить о его бѣдности и нуждѣ -- просто смѣшно. А между тѣмъ намъ приходилось неразъ слышать возгласы о бѣдности Кольцова и даже объ испытанной имъ горькой нуждѣ! И все это на основаніи слѣдующихъ словъ поэта въ письмѣ къ другу: "Я теперь, слава Богу, живу покойно. Они меня не безпокоятъ. Въ комнатѣ тишина; самъ большой, самъ старшой. Обѣдъ готовятъ порядочный. Чай есть, сахаръ тоже, а мнѣ пока больше ничего не нужно" (стр. XXXVI) Безъ сомнѣнія, Бѣлинскій имѣлъ причины сказать объ умирающемъ Кольцовѣ: "Иногда у него не было ни чаю, ни сахару, ни свѣчей, а иногда ему недоставало обѣда и ужина и (Ibid)". Но какъ эти, такъ и выше приведенныя слова Кольцова ровно ничего не говорятъ о бѣдности дѣйствительной; онѣ касаются семейныхъ, совершенно намъ неизвѣстныхъ, отношеній. Отношенія эти, какъ и многое другое въ жизни Кольцова, выяснятся только тогда, когда будетъ возможно обнародованіе его переписки съ друзьями. Эти отношенія имѣли чисто трагическій характеръ, -- иначе и быть не могло, какъ мы надѣемся доказать. Но и въ трагичности этихъ отношеній, по крайней мѣрѣ, въ мрачности того колорита, въ которомъ онѣ доселѣ являлись публикѣ, крѣпко сомнѣваются люди, знавшіе Алексѣя Васильевича.
Не смотря на достаточное состояніе, Кольцовъ не получилъ никакаго образованія. И это ни сколько не удивительно: дѣло было въ 1819--20 годахъ, когда, онъ выучился грамотѣ и пробылъ всего четыре мѣсяца въ воронежскомъ уѣздномъ училищѣ, во 2-мъ классѣ. Изъ учебныхъ заведеній нашего города, воронежская семинарія имѣла свою долю вліянія, если не на развитіе, то на нѣкоторыя обстоятельства въ жизни нашего поэта: семинаристъ училъ его грамотѣ; семинаристъ былъ другъ его Серебрянскій; съ семинаристами мы сами, въ ранніе годы нашей юности, видѣли его нерѣдко прогуливающимся по Дворянской улицѣ; съ семинаристами, наконецъ, не оставлялъ онъ знакомства и во второй періодъ своей жизни. Черезъ два года послѣ смерти Серебрянскаго, нотъ что онъ, между прочимъ, пишетъ къ своему пріятелю: "купилъ полное собраніе сочиненій Пушкина, Исторію философскихъ системъ Галича: мнѣ ее наши бурсаки сильно расхвалили (См. стр. XLII)". Читателю можетъ показаться страннымъ и не случайнымъ подобнаго рода сближеніе Кольцова съ воспитанниками спеціально-духовнаго заведенія и невольно можетъ возродиться вопросъ: неужели воронежская гимназія въ лицѣ своихъ преподавателей и старшихъ учениковъ не была знакома съ Кольцовымъ! Неужели она безконечно ниже стояла семинаріи? По поводу послѣднихъ двухъ вопросовъ мы скажемъ нѣсколько словъ ниже: теперь же считаемъ нужнымъ замѣтить о преобладающемъ въ то время значеніи семинаріи. Не знаемъ, вездѣ ли духовныя заведенія въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ во мнѣніи большинства предпочитались свѣтскимъ; но намъ положительно извѣстно, что въ Воронежѣ и другихъ знакомыхъ намъ, близь лежащихъ мѣстностяхъ, это было такъ: въ числѣ нашихъ гимназическихъ товарищей не мало было такихъ, которые начали свое образованіе въ семинаріи; а до 1836 года, ихъ было несравненно больше. Тогдашнее провинціальное общество, предпочитая семинарію гимназіи, нисколько не руководствовалось побужденіями научными и, конечно, было не въ силахъ рѣшить вопроса: откуда можно вынести большій запасъ свѣдѣній -- изъ гимназіи, или семинаріи? Побужденія были совсѣмъ ина то рода, отчасти нравственныя, отчасти практическія. Въ глухихъ углахъ провинціальнаго міра, откуда вышелъ авторъ предлагаемой читателю статьи, въ тридцатыхъ годахъ съ ужасомъ смотрѣли на университетъ, а особенно, московскій: слово студентъ было равносильно понятію буяна, вольнодумца и безбожника. Богъ знаетъ, въ слѣдствіе какихъ причинъ установились подобные взгляды, но они до такой степени были сильны, что, благодаря имъ, гимназія, ката заведеніе, прямо ведущее въ университетъ, что очень хорошо понималось всѣми, не пользовалась сочувствіемъ большинства, тогдашняго общества. Авторъ этихъ строкъ только совершенно случайнымъ обстоятельствамъ обязалъ тѣмъ, что попалъ въ (1833 г.) не въ тамбовскую семинарію, не въ воронежскій батальонъ военныхъ кантонистовъ, а въ козловское уѣздное училище, изъ котораго уже, благодаря вліянію нѣкоторыхъ достойныхъ людей, открывалась прямая дорога въ гимназію и ужо видѣлся въ отдаленіи перспективы, университетъ. Религіозное направленіе въ преподаваніи и въ внѣшнемъ образѣ жизни, духовное начальство и, главное, необыкновенная уживчивость и способность семинариста на всякомъ мѣстѣ и при всѣхъ обстоятельствахъ оріентироваться -- вотъ что, мы думаемъ, заставляло родителей предпочитать семинарію другимъ учебнымъ заведеніямъ. Намъ не разъ удавалось слышать подобные возгласы: смотрите, Дмитрій Сидорычъ, семинаристъ, сынъ дьячка, а вотъ теперь Совѣтникъ Казенной Палаты! Алексѣй Ѳедорычъ вѣдь тоже семинаристъ, сынъ дьякона, а теперь вотъ чиновникомъ особыхъ порученій! А почему? Потому Причины, разумѣется, подбирались сообразно тѣмъ идеямъ, которыя составилъ себѣ каждый изъ восклицавшихъ о гимназіи и семинаріи. Изъ упрековъ, дѣлаемыхъ первой, замѣчателенъ укоръ въ отсутствіи практичности, въ какой-то идеальности, чего, говоря строго, вовсе не было, Если таковъ былъ взглядъ на учебныя заведенія между высшимъ, дворянскимъ, покрайней мѣрѣ грамотнымъ, сословіемъ, въ тридцатыхъ годахъ, то о другихъ, полу -- и -- безграмотныхъ сословіяхъ нечего и говорить. И мы увѣрены, что рѣшись отецъ Кольцова дать образованіе своему сыну, онъ непремѣнно бы отдалъ его въ семинарію. Привычки, даже предразсудки дѣтства до такой степени сильно дѣйствуютъ на человѣка, что не каждый способенъ отъ нихъ вполнѣ отрѣшиться. Хотя годы ученія Кольцова были гораздо раньше времени поступленія нашего въ воронежскую гимназію (1836 г.), и хотя, по нѣкоторымъ обстоятельствамъ, значеніе семинаріи въ общественномъ мнѣніи нашего города въ тридцатыхъ годахъ было особенно велико; но тѣмъ не менѣе, нѣтъ причинъ предполагать, чтобы оно было ничтожно въ эпоху дѣтства Кольцова, по крайней мѣрѣ, въ сословіи, та которому онъ принадлежалъ.
По свидѣтельству Бѣлинскаго, Кольцовъ былъ обязанъ поэтическимъ своимъ развитіемъ страсти къ чтенію и жизни въ степи, куда онъ, будучи только десятилѣтнимъ мальчикомъ, уже сопровождалъ отца своего, занимавшагося торговлею скотомъ. Чтеніе Кольцова началось съ лубочной литературы, украшавшей въ то время всѣ базары и ярмарки, какъ городскія, такъ и сельскія. Отъ чтенія сказокъ онъ перешелъ къ тогдашнимъ, большею частію, переводнымъ романамъ. 16-ти лѣтъ т. е. съ 1825 года, Кольцовъ начинаетъ писать стихи. Первымъ совѣтникомъ Кольцова въ дѣлѣ стихотворства былъ воронежскій книгопродавецъ о. Пашкинъ, подарившій ему просодію, но неодобрившій начальныхъ опытовъ юнаго поэта. Въ раздольѣ чтенія и въ попыткахъ на стихотворство, говоритъ Бѣлинскій (стр. XII), прошло пять лѣтъ. Къ концу этого періода (между 1827 и 1830) относится сближеніе Алексѣя Васильевича съ Серебрянскимъ и знакомство съ Станкевичемъ. Что касается до вліянія степной природы на Кольцова, то, безспорно, оно, было могуче и неотразимо. Надобно знать бобровскія степи, на которыхъ паслись стада Кольцова, чтобы понять всю ихъ очаровательную прелесть. По свидѣтельству гуртовщиковъ, ни съ чѣмъ нельзя сравнить той чудной картины, какую представляетъ степь предъ утренней зарею, когда покоящееся стадо, вдругъ, какъ бы по мановенію какого волшебника, издастъ отрывистый, но глубокій вздохъ, предвѣстникъ пробужденія, когда начинаетъ синѣть темное небо и туманится безконечная даль! Странно бы было отрицать вліяніе прекрасной природы на чуткую душу поэта; но тѣмъ не менѣе въ тотъ періодъ жизни Кольцова, о которомъ мы говоримъ, степь не могла на него произвести своего всеобъемлющаго вліянія, хотя безъ всякаго сомнѣнія, затронула въ душѣ его тѣ струны, которыя издали мощный голосъ только въ послѣдствіи времени. Условія городской жизни, среда, въ которой вращался Кольцовъ, все это въ ту эпоху было слишкомъ враждебно тому оригинальному направленію, которое обезсмертило въ послѣдствіи его музу. Степь и украинская природа, или, что тоже, чисто русская струя народности въ поэзіи Кольцова, не такъ скоро дались ему. Легче было подойти къ нимъ, еще легко уйти ни съ чѣмъ.-- Мы вовсе не знали Серебрянскаго, а потому не имѣемъ ровно никакого права сомнѣваться ни въ благородствѣ этой свѣтлой личности, ни въ благотворномъ его вліяніи на нашего поэта, что даже свидѣтельствуютъ тѣ изъ воронежцевъ, которые знали Кольцова; но мы рѣшительно отрицаемъ благотворность его эстетическаго вліянія на нашего поэта, покрайней мѣрѣ въ ранній періодъ его литературной дѣятельности: чѣмъ могъ быть полезенъ Кольцову въ этомъ отношеніи другъ его, воспитанный на хріяхъ и прочихъ благодатяхъ самой затхлой схоластики! Не надо забывать, что Серебрянекій -- семинаристъ и Серебрянскій -- студентъ медицинской академіи не могъ быть одинъ и тотъ же. И какъ бы ни было велико прирожденное ему поэтическое чутье, все же оно, подъ гнетущимъ вліяніемъ бурсы, не могло идти далѣе посредственности не только въ такомъ дѣлѣ, какъ народность въ лиризмѣ, надъ чѣмъ долго спотыкался человѣкъ несравненно замѣчательнѣйшій Серебрянскаге, Бѣлинскій, -- но даже при оцѣнкѣ вообще поэтическаго произведенія. Не многимъ больше могло быть вліяніе на нашего поэта H. В. Станкевича, обучавшагося въ воронежскомъ пансіонѣ Ѳедорова въ 1825--29 годахъ. Г. Анненковъ, авторъ книги Николай Владиміровичъ Станкевичъ (Москва. 1858) говоритъ: "Мы убѣждены, что стихотворство сблизило Станкевича съ Кольцовымъ. Кольцовъ бралъ книги изъ единственной тогда въ Воронеясѣ библіотеки, куда часто заходилъ и Станкевичъ; да но разнымъ перекупкамъ и поставкамъ своей фамиліи Кольцовъ бывалъ и въ пансіонѣ. Не надо обладать большею долей фантазіи для предположенія, что ихъ связала тайная страсть къ стихотворству, взаимно открытая другъ у друга. По преимуществамъ образованія, Станкевичъ сдѣлался покровителемъ поэта -- торговца" и т. д. (стр. 21--22). Но не взирая на это неоспоримое преимущество образованія, эстетическое вліяніе Станкевича въ эту эпоху на Кольцова было весьма незначительно. Николай Владиміровичъ, вынесшій, но свидѣтельству Г. Анненкова, скудный запасъ знаній изъ пансіона Ѳедорова, ровно ничего не могъ вынести свѣжаго и живаго во предмету литературы, хотя и писалъ самъ стихи. Говоримъ это положительно потому, что, но несчастно, судьба дала намъ съ Станкевичемъ одного и того же наставника словесности, Г. Анненковъ говорить что всѣ преподаватели пансіона были изъ гимназіи (стр. 18). а, въ воронежской гимназіи былъ въ то время учителемъ словесности H. М. С-въ, окончившій срокъ своей службы въ 1842 году. С-въ былъ добрѣйшее и безкорыстнѣйшее существо (послѣднее въ то время было особенно важно), но человѣкъ, не только не знавшій своего предмета, по, какъ преподаватель, положительно вредный. Онъ измѣрялъ и оцѣнивалъ достоинства литературныхъ произведеній единственно по присутствію, или отсутствію въ нихъ религіознаго элемента: такимъ образомъ, по его мнѣнію, Державинъ былъ идеалъ поэта; за нимъ слѣдовали: Ломоносовъ, Жуковскій, Дмитріевъ и отчасти Батюшковъ (!). О Пушкинѣ почтенный H. М. С-въ выражался такъ: -- большой-съ -- талантъ, но пропащій -съ, развращенный человѣкъ-съ! Страстный любитель духовной литературы, добрѣйшій H. М. особенно благоговѣлъ предъ проповѣдями знаменитаго воронежскаго іерарха, архіепископа Антонія II (1826--1846), которыя, отдавая переписывать своимъ ученикамъ, отставлялъ ихъ цѣловать поправки, сдѣланныя рукою самаго преосвященнаго. Само собою разумѣется, что главное дѣло заключалось не въ убѣжденіяхъ и взглядахъ педагога, а въ томъ, съ какою энергіею проводились эти взгляды, рѣшительно современные Домострою. И это вовсе не фраза: С-въ цѣлые часы употреблялъ на апологіи цѣломудрію и на дикія филиппики противъ женщинъ, -- пріемъ въ высшей степени безнравственный, особенно въ младшемъ возрастѣ, о чемъ, конечно, и не предполагалъ H. М., человѣкъ, повторяемъ, безъукоризненной нравственности! Изъ-подъ ферулы подобнаго педагога легко было освободиться каждой, мало-мальски даровитой, натурѣ; но освободившіеся выходили изъ гимназіи съ дикими литературными понятіями, -- я это бы еще не бѣда, -- а. безъ всякихъ нравственныхъ запасовъ къ сопротивленію противъ всего грубаго и нравственно-безобразнаго. О Кольцовѣ Н. М. C-въ отзывался весьма неблагопріятно, причисляя его къ числу пропащихъ-въ: вотъ причина, почему мы, къ вѣчному сожалѣнію нашему, находясь уже въ старшихъ классахъ гимназіи, слѣдовательно, въ эпоху процвѣтанія Кольцова, безсильны были понять воронежскаго поэта, а потому и не искали случая съ нимъ познакомиться. Но на стихотворство, какъ стихотворство, С-въ имѣлъ большое вліяніе: всѣ ученики его, кромѣ сочиненій но рецептамъ Котонскаго, непремѣнно писали стихи. Самъ педагогъ не только писалъ, но даже печаталъ разныя вирши, называемыя имъ пѣсно-пѣніями.
И такъ, къ развитію въ Кольцовѣ страсти къ стихотворству (мы не говоримъ: поэзіи, ибо какая же поэзія въ его вещахъ, писанныхъ до 80-хъ годовъ, тѣмъ болѣе если подъ этимъ именемъ понимать Кольцовскую поэзію!) благопріятствовало самое время: чтеніе вообще, а тогдашнихъ поэтовъ въ особенности, знакомство съ Станкевичемъ, конечно, слухи о стихотворческихъ работахъ, кипѣвшихъ въ гимназіи и пансіонѣ, независимо отъ прирожденнаго Алексѣю Васильевичу таланта, поощряли его къ этого рода занятіямъ. Мы увѣрены, что Серебрянскій, какъ даровитая натура, не могъ въ то время не писать стиховъ, и, слѣдовательно, не могъ не вліять и въ этомъ отношеніи на своего друга. Но, мы никакъ не можемъ согласиться съ Бѣлинскимъ, чтобы дружескія бесѣды съ Серебрянскимъ, были для Кольцова истинною школою развитія въ эстетическомъ отношеніи (XV): слова. Кольцова, сказанныя имъ въ посвященіи къ другу:
Вотъ мой досугъ, въ немъ умъ твой строгій
Найдетъ ошибокъ слишкомъ много,