еще не много говорятъ въ пользу эстетическаго отношенія. Гораздо сильнѣе могло быть вліяніе въ этотъ періодъ Станкевича; но, судя по студенческимъ стихотвореніямъ послѣдняго, приложеннымъ къ книгѣ г. Анненкова (стр. 354--364), мы въ правѣ считать пансіонскіе его опыты крайне плохими. Повторяемъ, что, не отрицая вліянія Станкевича и Серебряной то и, даже, можетъ быть, Грабовскаго, тогдашняго Штатнаго Смотрителя воронежскаго училища, писавшаго и переводившаго что-то, само время раздувало въ Кольцовѣ страсть къ стихотворству. Всѣ вліянія на него въ это время, въ эстетическомъ отношеніи были положительно вредны, потому-что вели талантъ его по ложному направленію. Такія піесы, какъ Сирота, Ровеснику, Маленькому брату, Не мнѣ внимать напѣвъ волшебный, Я быль у ней и нѣкоторыя другія вошедшія во второй отдѣлъ изданія Бѣлинскаго, -- не болѣе, какъ вирши, не имѣющія никакого значенія даже по отношенію къ развитію Кольцовскаго таланта. Нельзя не пожалѣть, во имя этого развитія, что Кольцовъ такъ долго шелъ по ложному пути, хотя съ другой стороны, путь этотъ не мало способствовалъ къ развитію въ немъ человѣчности и сдѣлалъ то, это должно было бы сдѣлать воспитаніе.
Что бы ни говорили о свирѣпствовавшей у насъ, въ концѣ прошлаго и въ первой четверти нынѣшняго столѣтія, страсти къ стихотворству, но она не лишена большей доли значенія ш. исторіи нашего просвѣщенія. Смѣшна эта простодушная увѣренность, что тотъ, кто въ состояніи написать хоть нѣсколько стиховъ, есть уже и поэтъ, увѣренность, въ силу. которой стихи писались почти всѣми грамотными людьми; смѣшна эта дѣвица, задающая на балѣ риѳмы, на которыя тутъ же слагается экспромтъ {Смотр. Записки Современника съ 1805 по 1810 іодъ. Ч. 1. Ст. б. 1859 г. Стр. 43--44.}; уморителенъ этотъ генералъ Тучковъ, пишущій нелѣпые стихи и берущій тайкомъ уроки версификаціи {Ibid. Стр. 100--108.}; смѣшонъ и господинъ, проповѣдающій о трезвости труда, понимая трудъ стихослагательства {Ibid Стр. 97--101.}; смѣшонъ и самъ добродушный разскащикъ такихъ фактовъ, авторъ Дневника Студента, не шутя считавшій себя не послѣднимъ поэтомъ; да нельзя не сознаться, что теперь даже нѣкоторыя мѣста изъ писемъ Станкевича, въ которыхъ онъ говорятъ о своихъ стихотворческихъ занятіяхъ, возбуждаютъ улыбку. Дѣйствительно, смѣшна была эта страсть къ стихотворству; но не. смѣшно это уваженіе къ поэзіи, хотя бы и ложно понимаемой; не смѣшно это уваженіе, правда, часто доводимое до приторности, къ чувству, къ женщинѣ; не смѣшны эти симпатія къ образованію. Не бѣда, что поколѣніе, обуреваемое стихоманіей, говорило больше громкія фразы, чѣмъ такимъ было на самомъ дѣлѣ; грустно, конечно, что оно продолжало хлестать даже не пьяныхъ Гаврилъ въ усъ, да въ рыло; но у юнѣвшаго, смѣнившаго его поколѣнія, ятя фразы претворялись въ плоть и кровь. Правда и то, что это претвореніе шло путемъ мучительно медленнымъ; но что же дѣлать если таковъ неизбѣжный законъ развитія почти всѣхъ идей. По крайней мѣрѣ, мы никакъ не можемъ отказать въ прогрессѣ тому болѣзненному развитію, которое обнаружилось въ лучшей части нашего общества въ первой четверти текущаго вѣка. Эта болѣзненность, начавшаяся стихотворствомъ, была въ то время нормальнымъ историческимъ явленіемъ. Кончился XVIII вѣкъ. Сошли со сцены и понемногу начали "ходить въ могилу его представители и дѣятели, эти наши могучіе чудо-богатыри и исполины, крѣпкія натуры, возросшія на почвѣ произвола а самой дикой поэзіи крѣпостного нрава. Подъ вліяніемъ идей, выработавшихся въ концѣ XVIII столѣтія, типъ богатырства съ XIX столѣтія начинаетъ измѣняться и нѣсколько мельчать: появляется новый, не такъ колоссальный, но не менѣе крѣпкій типъ, въ свою очередь потомъ опять измѣнившійся. Вредоносная сила богатырства, ухарства, ноздревщины (или какъ хотите иначе назовите), къ несчастію, крѣпка была тѣмъ, что за нею всегда признавался характеръ народности, какъ будто разбойничество и казачество, нормальныя явленія въ жизни нашего добродушнаго народа, хотя присутствія стихъ явленій отрицать невозможно. Законъ прогресса и чаяніе лучшихъ людей даже XVIII вѣка, требовали поразить гидру въ самое ея сердце; за отсутствіемъ самобытной русской науки, за сто взялась литература и честно исполняла свое дѣло, какъ могла и какъ умѣла: безъ ея тогдашняго, очеловѣчивающаго характера не былъ бы возможенъ дальнѣйшій нашъ прогрессъ, хотя бы и купленный цѣною измельчанія. Слѣдовательно, будемъ признательны нашимъ отцамъ за это стихотворческое ребячество, которымъ они наслаждались такъ простодушно. Всякое явленіе въ нравственномъ мірѣ хорошо бываетъ до тѣхъ поръ, пока оно живетъ и еще не разлагается: то, что было раціонально въ 10-хъ и 20-хъ годахъ нашего вѣка, сдѣлалось уже нелѣпостью въ 30-хъ и 40-хъ. Въ два послѣднія десятилѣтія страсть къ стихотворству потеряла всякую разумную историко-литературную причину, а потому она и нуждалась въ безпощадныхъ сарказмахъ Бѣлинскаго. Но изъ этого нисколько не слѣдуетъ, чтобы мы "правѣ были осыпать его сарказма ни въ то время, когда оно было исторически необходимо. Наводненная стихами, преслѣдующая идеалы, которые хотя и существо- валинъ нашей жизни, но нелѣпость которыхъ покрайней мѣрѣ чувствовалась лучшими людьми, наконецъ не выработавшая еще идеала истиннаго поэта (ибо талантъ Пушкина опредѣлился гораздо позже), наша литература первой четверти XIX столѣтія и не могла и не должна была имѣть характера народности: смѣшонъ, повторяемъ, этотъ легіонъ стихослагателей, смѣшны ихъ сентиментальныя выходки, эти воздыханія голубицы, эти, почти всегда искреннія слезы, проливаемыя надъ какой-нибудь нелѣпой вещью, въ родѣ Марьиной рощи, смѣшна, наконецъ, пожалуй, ста страсть къ театральнымъ слезливымъ представленіямъ, во имя которой вездѣ въ провинціяхъ, и въ томъ числѣ въ Воронежѣ, устроивались спектакли любителей, большею частію чиновниковъ, спектакли, послужившіе прототипомъ теперешнихъ губернскихъ;-- смѣшно, повторяемъ, все это. когда тутъ же, объ-руку, шло много и дикаго и отсталаго. Но что бы было, если бы вдругъ, но щучьему велѣнью, тогдашняя литература приняла направленіе позднѣйшее, исключительно-народное. Не подготовленное, къ пониманію ни истинно народнаго, ни художественнаго, тогдашнее общество снова погрузилось бы въ ту грубость, изъ которой извлекалъ ее, хотя едва мерцающій, эстетическій свѣтъ. Мы надѣемся, что сейчасъ сказанное вами не дастъ повода заподозрить насъ въ холодности къ современному литературному направленію. Не распространяясь о послѣднемъ, мы однакоже скажемъ, что видимъ большую разницу между служеніемъ духовнымъ интересамъ общества и между холоднымъ дидактизмомъ, на который часто сбивается современная литература. Изящная литература пойдетъ по ложному пути, если путь этотъ не освѣтится поэтическимъ свѣтомъ. Свѣтъ этотъ необходимъ тѣмъ болѣе современной литературѣ, идущей по пути мрака и скорби.
И такъ, и для нашего Кольцова, вышедшаго не изъ свѣтлыхъ рядовъ провинціальнаго общества, не безполезна была страсть къ стихотворству, какъ къ стихотворству, которой онъ предавался. Очень жаль, что въ изданіи Бѣлинскаго стихотворенія Кольцова не обозначены годами; теперь мы лишены возможности сказать, когда талантъ нашего поэта сталъ рваться на прямую свою дорогу. Во всякомъ случаѣ, онъ вполнѣ освободился отъ задерживающихъ его путъ, не ранѣе времени сближенія своего съ Бѣлинскимъ и московскимъ кружкомъ, что случилось уже въ концѣ тридцатыхъ годовъ, хотя, по свидѣтельству Бѣлинскаго (стр. XLIV), Кольцовъ рѣшительно обратился къ русскимъ пѣснямъ съ 1831 года. Если это и такъ, то это было только начало, первый робкій шагъ по тому пути, по которому только впослѣдствіи пошелъ онъ бодро и смѣло. До того же времени сколько колебаній, сколько сомнѣній переиспыталъ бѣдный Кольцовъ; сколько разнорѣчивыхъ совѣтовъ онъ повыслушалъ! Съ одной стороны еще дремлющія, но къ чему то зовущія силы непробудившагося таланта, силы, приводящія душу въ священный трепетъ при видѣ родимыхъ степей, роднаго народа, при звукахъ заунывной пѣсни. Съ другой необходимость пройти искусъ, отзывающейся тлѣніемъ литературы, проникнутой фальшивыми теоріями, къ числу которыхъ нельзя не отнести мнѣнія, въ силу котораго простонародныя сказки, при дальнѣйшемъ развитіи, должны терять свою цѣну {См. статью Бѣлинскаго стр. IX.-- "Я не люблю сказокъ" пишетъ Станкевичъ въ 1834 году, -- "это не мой родъ." (H. В. Станкевичъ. Переписка. Стр. 104).-- }! Бѣдный Кольцовъ! Хотя ни одно явленіе нравственнаго міра не является на свѣтъ Божій во всеоружіи Паллады; хотя, но вѣчному закону мудрой справедливости, присутствіемъ борьбы отмѣчается все, предназначаемое къ жизни, а не къ прозябанію; но, тѣмъ не менѣе нельзя не замѣтить и нельзя не пожалѣть, что Кольцову страшно дорого стоили всѣ нрава на жизнь -- и человѣческую и поэтическую. Кольцовъ въ нашемъ обществѣ и въ нашей поэзіи разыгралъ роль жертвы. Говоря о поэзіи, мы понимаемъ поэзію Кольцовскую, о которой скажемъ въ концѣ нашей статьи. Всѣмъ человѣческимъ, Кольцовъ былъ обязанъ своимъ столичнымъ знакомымъ; многимъ поэтическимъ, онъ обязанъ имъ-же, но далеко не всѣмъ, особенно если принять въ соображеніе тѣ испытанныя имъ художественныя муки, о которыхъ могли не знать даже друзья его потому что, они могли не понять ихъ и не могли, да не могли въ ту эпоху уврачевать ихъ.
Въ первый разъ Кольцовъ отправился въ Москву въ 1881 году и чрезъ Станкевича, покинувшаго Воронежъ въ 1829 году, пріобрѣлъ тамъ нѣсколько знакомствъ (см. стр. XVII). Въ 1831 году Станкевичъ издалъ его стихотворенія, въ числѣ 18 піесъ. Вотъ что писалъ Станкевичъ изъ Москвы въ Петербургъ къ г. П--у: "Мы издаемъ стихотворенія Кольцова. Когда они выйдугь, пожалуйста, напиши объ нихъ въ Сѣверной Пчелѣ, что ты думаешь; а то навретъ какой-нибудь неучъ. Пиши безпристрастно; ты вѣрно найдешь въ нихъ хорошее, а недостатковъ не скрывай; ты выскажешь ихъ такъ, какъ можетъ высказать человѣкъ, уважающій чувство, въ какой-бы оно формѣ ни явилось." (Переписка. стр. 128--129). Замѣчательно, что во всѣхъ плодовитыхъ письмахъ Станкевича, обнародованныхъ г. Анненковымъ, нѣтъ ни слова болѣе о Кольцовѣ. Мы лишены возможности объяснить причину этого страннаго явленія; слѣдующія слова г. Анненкова: "онъ (Станкевичъ) открылъ Кольцова, не подозрѣвая можетъ быть всей важности своей находки, указалъ на него сперва друзьямъ своимъ, а наконецъ и публикѣ (Біографія Н. В. С-ча стр. 8--9)," заставляютъ предполагать, что между Станкевичемъ и Кольцовымъ особенно близкихъ, дружескихъ отношеній не существовало. Впрочемъ отношенія Кольцова къ лицамъ, составляющимъ кружокъ Станкевича, намъ совершенно неизвѣстны эти интересныя отношенія, конечно, знакомы тѣмъ, которые находились въ перепискѣ съ нашимъ поэтомъ и сами принадлежали къ этому кружку. Но не нужно обладать большею проницательностію, чтобы сказать, что всѣхъ проще, всѣхъ теплѣе относился къ воронежскому прасолу незабвенный Бѣлинскій. 1836 годъ Бѣлинскій называетъ эпохою въ жизни Кольцова: въ это же время поэтъ нашъ долго пробылъ въ обоихъ столицахъ; въ это-же время въ Москвѣ онъ, коротко сблизился съ однимъ молодымъ литераторомъ, съ которымъ познакомился еще въ первый пріѣздъ свой въ Москву." Этотъ молодой литераторъ, конечно, былъ ни кто другой, какъ самъ знаменитый нашъ критикъ. Объ этомъ дружествѣ свидѣтельствуетъ больше всего увлекательная статья Бѣлинскаго, цитируемая нами; оно извѣстно было и въ Воронежѣ всѣмъ лицамъ, знавшимъ покойнаго Алексѣя Васильевича, гордившагося, какъ намъ извѣстно, этой дружбой. Но Бѣлинскій былъ далекъ отъ того, чтобы разыгрывать предъ Кольцовымъ роль вліятеля: его теплая, благородная душа страстно полюбила простую, но высоко-поэтическую личность вашего поэта. Бѣлинскій, какъ это видно изъ интересной статья г. Панаева (Воспоминаніе о Бѣлинскомъ. Современникъ 1860 г. No 1 стр. 335--336), очень любилъ Кольцова и даже дорожилъ литературными его знакомствами (а слѣдовательно и вкусомъ). О вліяніи, какое имѣлъ на Кольцова тогдашній московскій литературный кружокъ мы скажемъ ниже.
Короткій періодъ времени отъ 1836--38 былъ весьма богатъ самыми разнообразными событіями въ жизни Алексѣя Васильевича: съ одной стороны литературная извѣстность, доставившая ему и славу и почитателей въ родномъ его городѣ, съ другой, къ концу періода, начало крутаго перелома въ его жизни, -- слѣдствіемъ котораго было отчужденіе его отъ окружавшаго его общества.
Въ началѣ 30-хъ годовъ въ Воронежѣ уже было много лицъ, если не образованныхъ, то читающихъ. Читающіе рѣзко дѣлились на два разряда: одни пробавлялись сентиментальною литературою Карамзинскаго періода, оригинальною и переводною; изъ новыхъ писателей читали Жуковскаго и Козлова; къ числу ихъ принадлежали артисты благороднаго воронежскаго театра, не рѣдко даже на семейныхъ вечеринкахъ декламировавшіе тирады изъ слезливыхъ драмъ и невинныхъ комедій, нѣкогда даваемыхъ ими на сценѣ, теперь, увы! занимаемой труппою антрепренера. Въ книжной лавкѣ г. Кашкина этотъ разрядъ читателей находилъ себѣ богатую литературную пищу. Ко второму разряду относились читатели новые, поклонники Пушкина и окружающей его плеяды поэтовъ, впрочемъ, поклонники больше на словахъ, а на дѣлѣ рьяные приверженцы Маріинскаго, писателя, пользовавшагося нѣкоторымъ уваженіемъ даже у тогдашняго стараго поколѣнія. Но оба разряда чтецовъ сходились въ любви къ книгѣ "Семейство Холмских а," пользовавшейся въ Воронежѣ громадною популярностію потому именно, что авторъ ея Д. Н. Бѣгичевъ былъ воронежскимъ губернаторомъ (1830-- 1836), что дѣйствующія лица этого романа списаны съ натуры (семейство В-ыхъ), а мѣсто дѣйствія находилось въ Задонскомъ уѣздѣ (село Х-цъ). И такъ, въ Воронежѣ, какъ мы сказали, въ тридцатыхъ годахъ людей читающихъ было много. Понятно, что печатная извѣстность Кольцова заставила ихъ обратить на неіъ особенное вниманіе, и Алексѣй Васильевичъ, какъ намъ положительно извѣстно, не чуждался самыми разнообразными знакомствами: намъ не разъ и не въ одномъ мѣстѣ случалось видѣть тоненькую, зелененькую брошюрку его стихотвореній, не купленную хозяиномъ дома, а подаренную авторомъ съ самыми дружескими надписями. Но въ Воронежѣ, кромѣ не малаго числа лицъ читающихъ, были въ то время и люди образованные и, но тогдашнему, современно развитые; къ числу ихъ принадлежали нѣкоторые изъ учителей гимназіи и нѣсколько другихъ лицъ.
Безспорно, что воронежская гимназія въ исторіи просвѣщенія нашего края занимаетъ первое мѣсто. Хотя возможность существованія подобныхъ учителей, каковъ былъ H. М. С-въ, не много говорить въ ея пользу, хотя такіе директоры, какъ Захаръ Иванычъ Т-ій, вѣчно сидѣвшій въ канцеляріи, котораго ученики не иначе себѣ представляли, какъ какимъ-то полу-миѳическимъ существомъ, окруженнымъ, впрочемъ, довольно, прозаическими атрибутами -- розгами: -- а, пойдемъ: говоритъ, бывало, лѣнивцу, или шалуну учитель: въ канцелярію къ Захару Иванычу! вотъ онъ тебя выпоретъ!-- Хотя такіе директоры, говоримъ, безсильны были вести гимназію впередъ; хотя положительно были вредны инспекторы, подобные Ц-ву, доброму, но сонливому и лѣнивому человѣку, который, однакоже, пресисправно бивалъ по щекамъ и таскалъ гимназистовъ за волосы до VII класса включительно; хотя преподаватели, подобные Ж-ву, безъ церемоніи загинавшему въ классѣ крѣпкія слова, старику Б-му, требовавшему знанія уроковъ слово въ слово изъ латинской грамматики Кошанскаго: А! ты, братику, хочешь умнѣе быть Кошанскаго! бывало кричитъ онъ, впрочемъ добрякъ (хотя и взяточникъ), на протестанта противъ зубристики; молодому, но грязному взяточнику, Б--у, преслѣдовавшему въ ученикѣ всякую порядочность и приличіе манеръ: ни все умащеніемъ волосъ занимаетесь! бывало раздается но гимназія его крикливый, протяжный и съ малороссійскимъ акцентомъ голосъ; ни старому, ни молодому..., впрочемъ довольно! словомъ, подобные преподаватели также не много говорятъ въ пользу гимназіи. Хотя и тогдашняя метода преподаванія и взглядъ на воспитаніе и воспитанниковъ даже лучшихъ людей педагогическаго міра представляли много дикаго; хотя само общество воспитанниковъ, не рѣдко подвизавшееся на кулачныхъ бояхъ, ведомое и питаемое идеями, далеко не гуманными, стремившееся къ осуществленію того гнуснаго идеала, который, воплотившись въ лицѣ безсмертнаго Ноздрева, уже тѣмъ самымъ осудилъ себя на вѣчную погибель.... Однимъ словомъ, мы не скрываемъ темныхъ, даже мрачныхъ сторонъ тогдашней гимназіи; но, не смотря на это, знакомые съ исторіей воронежской гимназіи согласятся съ нами, что тогдашнее состояніе ея, едва ли не было относительно самымъ свѣтлымъ, покрайней мѣрѣ оно было безконечно выше того положенія, въ которомъ находилась гимназія въ концѣ 40 годовъ и въ первой половинѣ прошлаго десятилѣтія. Простота отношеній, существующая между учащими и учащимися внѣ классовъ; не вмѣшательство ничьего посторонняго вліянія въ жизнь послѣднихъ; вліяніе на учениковъ старшихъ классовъ свѣтлаго идеала профессора, созданнаго товарищами, уже поступившими въ университетъ, идеала, къ созданію котораго и московскій и харьковскій университеты въ концѣ 30-хъ и въ началѣ 40-хъ годовъ представляли уже достаточные матеріялы въ образѣ гуманнѣйшихъ своихъ профессоровъ; наконецъ чтеніе Пушкина, уже сознательно понимаемаго; чтеніе, возвышающее и облагороживающее душу, -- все это благотворнымъ образомъ дѣйствовало на молодое, обучающееся поколѣніе. Воронежская гимназія очень многимъ обязана директорству П. И. Савостьянова (1838--1840), уничтожившаго дикій произволъ въ классахъ и поднявшаго нравственное значеніе гимназиста. Такіе молодые преподаватели, какъ С. Л. Д-ій и И. С. Д-въ, какъ люди свѣжіе и живые, имѣли въ то время большое вліяніе на учениковъ; послѣдній, будучи преподавателемъ латинскаго языка, невозможности уничтожалъ тотъ вредъ литературнаго вліянія С-ва, о которомъ было говорено выше. Къ нимъ надо присоединить Н. О. Р-аго (1838--1840), преподавателя исторіи, многосторонне образованнаго человѣка, вліявшаго на гимназистовъ своею любовію къ труду. И такъ, если къ послѣднимъ тремъ лицамъ, г.г. Д-му, Д-ву и Р-кому, мы присоединимъ г. Б-нина, учителя воронежскаго уѣзднаго училища, кончившаго курсъ въ московскомъ университетѣ, г. К-ва, преподавателя въ училищѣ дѣтей канцелярскихъ служителей и двухъ, трехъ, а можетъ и болѣе лицъ, служащихъ въ гражданской службѣ {Къ числу послѣднихъ принадлежалъ А. Н. Чертковъ. См. Библіографическія Записки T. 1. Стр. 554--556.}, или вовсе ни гдѣ не служившихъ; то имѣетъ полное право заключить, что Воронежъ не представлялъ и въ то время уже такого безлюдья, въ которомъ бы мало- мальски развитому человѣку приходилось умирать съ тоски; слѣдовательно, и Кольцовъ въ родномъ своемъ городѣ не могъ жить, какъ въ пустынѣ. По словамъ Бѣлинскаго (стр. XXVI), личное вниманіе Жуковскаго къ Кольцову, свидѣтелемъ котораго былъ весь Воронежъ, способствовало возвышенію его въ глазахъ согражданъ. Жуковскій, сопутствуя въ 1837 году Государю Наслѣднику Цесаревичу, нынѣ благополучно царствующему Государю Императору, въ путешествіи Его но Россіи, посѣтилъ скромное, жилище нашего поэта, вмѣстѣ съ Кольцовымъ гулялъ по городу и долго любовался великолѣпной панорамой, которая открывается съ такъ называемаго Острожнаго Бугра (площади, окружающей бывшій тюремный дамокъ), на луговую сторону рѣки Воронежа. И это посѣщеніе, и эти прогулки на другой же день сдѣлались извѣстны всему Воронежу. В. А. Жуковскій два раза посѣтилъ воронежскую гимназію -- въ первый разъ въ свитѣ Государя Наслѣдника, во второй -- на другой день, вмѣстѣ съ г. Арсеньевымъ. Не знаемъ, какую цѣль имѣлъ въ виду. Жуковскій при вторичномъ посѣщеніи гимназіи; но въ это вторичное посѣщеніе онъ говорилъ преподавателямъ гимназіи о Кольцовѣ, какъ о замѣчательномъ человѣкѣ, и совѣтовалъ съ нимъ сблизиться. Не знаемъ также, какъ и на кого подѣйствовалъ этотъ совѣтъ благодушнаго поэта. Къ сожалѣнію, наши смутныя воспоминанія о Кольцовѣ ограничиваются 1841-мъ годомъ; прибывъ снова въ Воронежъ въ 1848 году, шесть лѣтъ спустя послѣ смерти поэта, мы уже не нашли въ городѣ нѣкоторыхъ изъ лицъ, съ нимъ знакомыхъ; другія, оскорбленныя его невниманіемъ и холодностію, естественно, стали неблагопріятно относиться о немъ, какъ о человѣкѣ, а иныя (почему не сказать правды!) и сами уже стали не тѣ, утративъ въ борьбѣ съ жизнію и чистоту нѣкогда одушевлявшихъ ихъ помысловъ и свѣжесть юношескихъ воспоминаній. Но, какъ бы то ни было, изъ воронежскаго педагогическаго кружка первый сблизился съ Кольцовымъ П-въ, познакомившій его въ свою очередь съ И. С. Д-вымъ. Это знакомство нашихъ воронежскихъ педагоговъ съ Алексѣемъ Васильевичемъ (о знакомствахъ другихъ г.г. тогдашнихъ учителей мы ничего незнаемъ), поддерживалось интересами, чисто литературными. Г. Д-въ въ то время едва ли не болѣе всѣхъ въ Воронежѣ былъ знакомъ съ текущей періодической литературой. Онъ отличался замѣчательнымъ, но тому времени, эстетическимъ вкусомъ и писалъ небольшія критическія статьи въ тогдашнихъ журналахъ, преимущественно и театрѣ. А. В. Кольцовъ читалъ въ этомъ небольшомъ кружку свои стихотворенія, какъ до отправленія ихъ въ печать, такъ и послѣ, и долго мѣнялся съ своими знакомыми разнаго рода патетическими идеями; но свидѣтельству И. С. Д-аго, послѣдніе, т. е. знакомые съ Кольцовымъ педагоги, обязаны ему открытіемъ и истолкованіемъ Лермонтова, прежде Бѣлинскаго. Къ числу лицъ, которые хорошо знали Кольцова, принадлежали еще дна, въ высокой степени замѣчательныхъ, человѣка: докторъ Малышевъ и купецъ Придорогинъ, умершій въ 1859-мъ году, -- личность необыкновенно свѣтлая и благородная. Ив. Андр. Малышевъ пользовался не только въ Воронежѣ), но и въ сосѣднихъ губерніяхъ громадною медицинскою популярностію: это былъ человѣкъ высокаго ума и несомнѣннаго таланта, чуждый той рутинной тронѣ, но которой, къ несчастію, за немногими исключеніями, плетется въ нашихъ провинціяхъ медицина. Во многихъ случаяхъ, лично намъ извѣстныхъ, когда больной осуждался на неизбѣжную смерть другими врачами, Малышевъ, призванный къ постелѣ умирающаго, не рѣдко поражалъ даже профана во врачебной наукѣ какимъ то вдохновеніемъ, въ силу котораго жертва смерти воскресала. Другъ вашего поэта, Бѣлинскій называетъ его человѣкомъ благороднымъ и симпатичнымъ (стр. XXXIV); такимъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ. Изъ писемъ Кольцова, сообщенныхъ Бѣлинскимъ, видно, что докторъ Малышевъ пользовался особеннымъ его уваженіемъ: "лекарь мой, писалъ Кольцовъ въ 1841 году (См. Стр. XXXVI--VII), не смотря на то, что я ему очень мало платилъ, пріѣзжалъ три раза въ день.... Удерживаться дома -- житье мнѣ будетъ плохое. Но все, какъ ни говори, а со двора меня не сгонятъ. У меня много здѣсь людей хорошихъ, которымъ я еще ни слова. Про это знаетъ лѣкарь и тотъ, у кого я жилъ на дачѣ: скажи я имъ, они помогутъ." Нѣкоторый свѣтъ на отношенія Малышева къ Кольцову проливаетъ слѣдующее письмо къ нему послѣдняго {За доставленіе этого письма приносимъ нашу искреннюю благодарность М. И Малышевой.--}.
Добрый и любезнѣйшій Иванъ Андреевичъ! я услышалъ, что у насъ былъ батинька и П-въ, старикъ, сегодня по утру: гости не впору и едва ли понутру. Не подумайте-жъ, ради Бога, что я ихъ къ вамъ снарядилъ: правда, съ мѣсяцъ назадъ, я говорилъ П-вымъ обратиться къ вамъ въ ту пору; они заняться этимъ почитали не нужнымъ, лечили больного, самъ и нѣмецъ, и залечили до того, что онъ теперь такъ плохъ, что, кажется, и сверхъ естественная помочь ужъ не въ помочь. Вчера была у нихъ моя мать по долгу родства; больной спросилъ: что я? каковъ? Мать сказала: здоровѣетъ, поправляется, слава Богу! Онъ такъ взбѣсился, что началъ кричать, метаться, бить въ грудь, просить жену, отца -- достать денегъ. Къ Малышеву, скорѣе за Малышевымъ! давайте денегъ! Просить хватился, голубчикъ, да поздно! прежде бы не жалѣть денегъ! Зовутъ моего старика; условились сегодня быть у васъ обоимъ -- к были. Онъ мнѣ дядя, да это не стоитъ полушки: у меня чужіе-родные, -- свои-чужіе; но мнѣ жаль его, упрямца, не ради его, а ради семейства. И потому, когда я говорилъ имъ о васъ, въ то время помочь была еще возможна, теперь же, кажется, поздно. Но если вы себя обремените въ такую, для васъ хлопотливую и безъ этого нору, поѣздомъ къ нему, то, ради Бога, не подумайте, что тутъ виновникъ я: тѣломъ и душою я чистъ, и умываю но этому дѣлу руки. А ваши посѣщенія безъ полученія впередъ {Объясненіе этой фразы, смыслъ которой понятенъ, должно имѣть мѣсто въ біографіи Малышева. Если это полученіе впередъ бросаетъ нѣкоторую тѣнь на Малышева, какъ на медика, то оно за то ярко рисуетъ тѣхъ господъ, которые, по пословицѣ, когда тонутъ, то топоръ сулятъ, а какъ вытащутъ, то топорища жаль, господъ, которые третируютъ медика точно также, какъ какого-нибудь шибая. Малышевъ чрезвычайно оригинально примѣнялъ къ жизни другую пословицу съ волками жить -- по волчью выть. Если это волчье нытье и не совсѣмъ похвально, какъ въ дампомъ случаѣ, то громадная популярность Малышева между бѣднотою, которую лѣчилъ онъ безъ всякаго полученія, значительно ослабѣваетъ степень упрека, который во всякомъ случаѣ снять съ него невозможно.} не оказались бы безплодными?
Мое здоровье поправляется, видимо лутчіетъ, не смотря на дурное время. Это меня радуетъ: пью, ѣмъ, сплю хорошо, порою бываю дома очень веселъ. Стыдно, а надобно сознаться, что въ томъ четверостишіи, которое у васъ, -- и вы замѣтили, стихъ то въ самомъ дѣлѣ невѣренъ: въ четверостишіи -- ошибка! хороши же мы!теперь вотъ какъ
И сожалѣньемъ, и слезой,