Прощаясь, прахъ его почтили.
Съ почтеніемъ, глубоко уважающій васъ
Алексѣй Кольцовъ.
Года и числа не обозначено.--
И такъ, къ возрастающей славѣ и извѣстности Кольцова не оставались глухи его сограждане: мы имѣемъ на это собственное свидѣтельство поэта, выраженное въ письмѣ къ своему другу (вѣроятно, Бѣлинскому), въ роковой 1838-й годъ: "Воронежъ," пишетъ Кольцовъ, по возвращеніи изъ Москвы, "принялъ меня противу прежняго въ десять разъ радушнѣе; я благодаренъ ему."
Если Кольцовъ въ 1841 году выражался, что у него въ Воронежѣ мыто людей хорошихъ (мы только указали, какъ на несомнѣнный фактъ, что ихъ было нѣсколько), то что же были за причины, заставившія его разражаться подобными филиппиками, какъ противъ нихъ, такъ и противъ роднаго своего города? "Съ моими знакомыми расхожусь по-маленьку, наскучили мнѣ ихъ разговоры пошлые. Я хотѣлъ съ пріѣзда увѣрить ихъ, что они криво смотрятъ на вещи, ошибочно понимаютъ, толковалъ такъ и такъ. Они надо мной смѣются, думаютъ, что я несу имъ вздоръ. Я повернулъ себя отъ нихъ на другую дорогу, хотѣлъ ихъ научитъ- да, ба!-и вотъ какъ съ ними поладилъ: все ихъ слушаю, думаю самъ-про-себя о другомъ; всѣхъ ихъ хвалю во всю мочь; всѣ они у меня люди умные, ученые, прекрасные поэты {Здѣсь, вѣроятно, рѣчь идетъ о г., К-въ, авторѣ дюжинныхъ виршей, изданныхъ особенною брошюрою.}, философы (?), музыканты, живописцы, образцовые чиновники, образцовые купцы, образцовые книгопродавцы; и они стали мной довольны; и я самъ-про-себя смѣюсь надъ ними отъ души. Такимъ образомъ, все идетъ ладно; а то что въ самомъ-дѣлѣ изъ ничего наживать себѣ дураковъ (?!) враговъ. " -- "Въ Воронежѣ мнѣ недобровать. Давно живу я въ немъ я гляжу вонъ, какъ звѣрь. Тѣсенъ мой кругъ, грязенъ мой міръ, горько жить мнѣ въ немъ.... Здѣсь, круговъ меня другой народъ -- татаринъ на татаринѣ, жидъ на жидѣ.... Здѣсь и за писанія терплю однѣ оскорбленія. Всякій подлецъ такъ на меня и лезетъ, дескать писакѣ-то и крылья ошибить" и т. и Такой взглядъ Кольцова на окружающій его міръ, нельзя же объяснять одними семейными отношеніями, о которыхъ мы уже говорили и картину которыхъ рисуетъ самъ поетъ въ письмѣ, приведенномъ его біографомъ на страницѣ XXXVI. Въ ломъ послѣднемъ случаѣ мы передаемъ только то, что слышали, не принимая на себя другой отвѣтственности, какъ простаго пересказа: по поводу этихъ отношеній, мы ни за, ни противъ Кольцова. Мы отказываемся разъяснить слѣдующія мысли Бѣлинскаго, думаемъ, сказанныя имъ не на вѣтеръ: "Года за полтора передъ смертію, вдалекѣ отъ тѣхъ, которые понимали и любили его (Кольцова), онъ видѣлъ себя въ кругу невѣждъ, которые уже не нуждались въ немъ и потому поспѣшили снять съ себя маску любви и отомстить ему: когда ко всему этому -- и къ болѣзни, и къ нуждѣ, и къ черной неблагодарности за услуги, ему пришлось еще горько разочароваться въ самыхъ дорогихъ и нѣжныхъ отношеніяхъ; и когда тутъ, за свою любовь, дружбу и преданность, онъ вдругъ и неожиданно увидѣлъ вражду, ненависть, неблагодарность, предательство, и все это въ формѣ грязной, наглой, безстыдной.... Тутъ все было оскорблено въ немъ и благороднѣйшія, святѣйшія чувства его сердца и его самолюбіе...." (стр. XZ). Бѣлинскій, какъ другъ Кольцова, конечно, зналъ хорошо эти печальныя, семейныя отношенія нашего поэта, въ разбирательство которыхъ въ настоящее время, когда переписка Кольцова хранится еще подъ спудомъ, войдти невозможно. Мы указываемъ на нихъ просто какъ на фактъ, имѣющій громадное значеніе въ жизни Алексѣя Васильевича. Мы вполнѣ согласны, что положеніе Кольцова въ этомъ дѣлѣ было -- положеніе жертвы; но мы никакъ не можетъ оправдать его въ роли, принятой имъ относительно прежнихъ своихъ знакомыхъ, которыхъ самъ же онъ называетъ хорошими людьми, въ несвойственной ему роли наставника, которая, естественно, становится смѣшною, когда поучающій безцеремонно говоритъ всѣмъ, что вы-де криво смотрите на вещи и оскорбительною, когда этотъ поучающій не съумѣетъ скрыть иронической улыбки, видя, что поученіе не дѣйствуетъ; отсюда взаимное раздраженіе, отсюда всѣ неслушающіе поученій- дурака, отсюда полнѣйшее отчужденіе отъ Кольцова людей безкорыстно къ нему расположенныхъ, которыхъ уже ни въ какомъ случаѣ нельзя назвать дураками. Странное дѣло! Кольцовъ, который такъ ловко съумѣлъ поладить съ работникомъ, рѣшившимся его зарѣзать, опоивъ его сивухой, которою, по замѣчанію Бѣлинскаго (стр. XXVII), русского мужика также можно отвести отъ убійства, какъ и навести на нею, не умѣлъ поладить съ своими воронежскими знакомыми! Впрочемъ, дѣло вовсе не странное: оно объясняется отношеніемъ Кольцова къ не разъ упоминаемому нами тогдашнему московскому кружку.
Московскій кружокъ состоялъ изъ лицъ, группировавшихся вокругъ Станкевича; между ними довольно указать на Бѣлинскаго и Грановскаго, чтобы понять то высокое значеніе, какое имѣлъ этотъ кружокъ въ послѣдній періодъ исторіи нашего просвѣщенія. Если Грановскій имѣлъ громадное вліяніе только на однихъ своихъ слушателей, то Бѣлинскій вліялъ на всю русскую молодежь сороковыхъ годовъ, такъ что смѣло можно сказать, что все теперь дѣйствующее поколѣніе принадлежитъ къ числу учениковъ его. Начавъ свое вліяніе съ пути чисто-эстетическаго, Бѣлинскій продолжалъ его какъ общественный педагогъ, какъ публицистъ, и въ этомъ послѣднемъ отношеніи заключается главная заслуга этого незабвеннаго писателя. Въ исторіи нашего гуманизма Бѣлинскій является по истинѣ какимъ-то исполиномъ, разрушившимъ въ прахъ все ему враждебное; борьбою съ антигуманизмомъ объясняются всѣ крайности и ошибки Бѣлинскаго и ultra-европеизмъ, и черезъ-чуръ высокое значеніе искусства въ общественной жизни. Но въ этомъ послѣднемъ отношеніи, невозможно строго обвинять Бѣлинскаго: онъ и не могъ иначе дѣйствовать, какъ возложивъ всѣ свои упованія на литературу; Онъ конечно, былъ послѣднимъ изъ нашихъ литературныхъ могикановъ. Нельзя не замѣтить, что до конца тридцатыхъ годовъ, наша литература, такъ сказать, деликатилась съ русской жизнію, скользила по ея поверхности; а если и дотрогивалась до нея, то не иначе, какъ въ бѣлыхъ перчаткахъ. Пушкинъ, какъ великій поэтъ-художникъ, какъ пѣвецъ свѣтлыхъ сторонъ жизни, уже но самой натурѣ своей, не могъ прямо, прозаически взглянуть на жизнь; другіе писатели, или тоже не могли, или не успѣли, или не хотѣли; -- но этого мало: наша литература второй четверти XIX вѣка, какъ бы преднамѣренно, закрыла глаза на русскую жизнь и даже, какъ бы тоже преднамѣренно, возводила въ идеалъ все то, что было гнилаго, оставшагося отъ прежнихъ эпохъ; все, что давала тогдашняя современность, но чего ни какъ не должно было принять положительно русское искусство.
Является Гоголь. Начинается новый родъ творчества, въ которомъ художникъ становится чернорабочимъ съ засученными рукавами, съ рѣзцомъ въ рукѣ, весь въ пыли и грязи. Являются наконецъ Мертвыя Души,-- произведеніе, въ которомъ Гоголь совершенно безсознательно (это доказываетъ печальная исторія его жизни и нравственныхъ убѣжденій), олицетворяетъ идею, приводящую въ ужасъ всякаго мыслящаго и горячо любящаго свое отечество человѣка; представляетъ типы Чичикова и Ноздрева, нравственное безобразіе и громадное историческое значеніе которыхъ только не многими понималось въ то время и, едва ли, не менѣе всѣхъ, самимъ авторомъ. Бѣлинскій, какъ публицистъ-литераторъ, не могъ не ухватиться съ восторгомъ за Мертвыя Души; и онъ, дѣйствительно, со всѣмъ пыломъ страсти, обратился къ этому геніальному произведенію и, къ предѣлахъ тогдашней возможности, старался истолковать смыслъ его, испугавшій въ послѣдствіи самаго знаменитаго творца, этой книги. Съ 1842 года, начинается второй періодъ дѣятельности Бѣлинскаго; тотъ именно періодъ, который даетъ ему безсмертіе, до котораго дошелъ онъ путемъ долгой борьбы съ самимъ собою, путемъ -- отрицанія; но въ 1842 году, нашъ воронежскій поэтъ умираетъ; но въ 1842-мъ году, мы увѣрены, состояніе кружка, къ которому принадлежалъ онъ было далеко не то, чѣмъ въ началѣ; жизнь и поразбросала и поизмѣнила лица, его составляющія: слѣдовательно, и Кольцова, друга Бѣлинскаго, надобно разсматривать въ связи съ исторіей кружка въ первыя періодъ его существованія, періодъ юношескій, филосовско-эстстическій, или исключительно Станкевичевскій.
По прекрасному выраженіи) г. Анненкова, "мы имѣемъ въ Станкевичѣ типическое лице, превосходно выражающее молодость того самаго поколѣнія, которое подняло всѣ вопросы, занимающіе нынѣ литературу и науку, которое но мѣрѣ возможности трудилось надъ ними и теперь начинаетъ сходить понемногу съ поприща, уступая мѣста другимъ дѣятелямъ. Въ Станкевичѣ отразилась юность одной эпохи нашего развитія" и т. д. (Біографія. Стр. 236). Далѣе, почтенный біографъ Станкевича совершенно справедливо намѣчаетъ, что поколѣніе, къ которому принадлежалъ Николай Владиміровичъ" начало сознавать важность строгаго, добросовѣстнаго служенія наукѣ, необходимость нравственныхъ требованій отъ себя и отъ другихъ, общественное значеніе чистоты дѣйствій и побужденій (Ibid. Стр. 231)." Другими словаки, это юное, благородное поколѣніе, эти борцы гуманности первые у насъ начали безпощадную переработку сначала самихъ себя, потомъ дѣйствовали въ томъ же смыслѣ и на общество; переработку на жизнь человѣчности и на смерть всѣмъ тѣмъ идеаламъ, которые создала русская жизнь въ теченіи 130 лѣтъ; идеаламъ, которые мы не высчитываемъ потому только, что не желаемъ пестрить статьи своей разными неизбѣжными измами; переработка эта въ началѣ сопровождалась, какъ и все энергическое, неизбѣжными крайностями и увлеченіями. Въ исторіи ея, т. е. въ развитіи первой ея задачи, само-очеловѣченія (если позволено будетъ такъ выразиться), не долженъ быть забыть шипъ скромный городъ въ лицѣ двухъ своихъ представителей: Кольцова и Оеребрянскаго. На основаніи тѣхъ дружескихъ отношеній, которые существовали между послѣдними, и слѣдующихъ словъ Бѣлинскаго въ письмѣ къ г. Панаеву: "Читали ли вы въ 5 No (Наблюдателя) статью "О музыкѣ"? Такихъ статей немного въ европейскихъ, не только русскихъ журналахъ. Серебрянскій -- другъ Кольцова, который и доставилъ мнѣ статью. Представьте себѣ, что этотъ даровитый юноша (Серебрянскій) умираетъ отъ изнурительной лихорадки (Соврем. 1860 г. No 1. Стр. 338--939)" -- мы имѣемъ полное право причислить Серебрянскаго къ тому же кружку, который мы назвали моста, нъ по мѣсту его возникновенія. Кольцову, какъ натурѣ глубоко поэтической, вполнѣ и, быть можетъ, ранѣе другихъ удалась задача само-очеловѣченія; но какъ человѣку, безъ всякаго научнаго образованія, о чемъ онъ не переставалъ глубоко сожалѣть, какъ человѣку, надобно думать, не совсѣмъ хладнокровнаго и выдержаннаго характера, роль пропагандиста не удалась и не могла удасться. А что, дѣйствительно, брался онъ за эту роль, это показываютъ выше приведенныя мѣста изъ его писемъ; это положительно утверждаютъ всѣ, до сихъ подъ живущіе, воронежскіе знакомые Кольцова. Кольцовъ и не деликатно, и но умѣючи и не послѣдовательно напалъ на язвы тогдашней, провинціальной жизни, которыми, безъ сомнѣнія, были заражены и воронежскіе его пріятели. Кольцовъ забылъ изрѣченіе: врачу! исцѣлися самъ! которое, мы увѣрены, могло отнестись и къ нему въ первый, по крайней мѣрѣ, періодъ его пропаганды; онъ забылъ также, что оному талантъ, тому два. Что ему, недоучкѣ, хотя и геніальному, нельзя же было сдѣлаться тѣмъ чѣмъ были въ свое время Бѣлинскій и Грановскій. Кольцовъ взялся за пропаганду съ запасомъ только тѣхъ средствъ, которыя онъ могъ получить отъ Станкевича. Съ этими Станкевиченскими, или лучше сказать юношескими средствами читатель можетъ познакомиться изъ прекрасной книги г. Анненкова, о которой не разъ упоминало?ь въ нашей статьѣ: къ нимъ принадлежатъ философскія и эстетическія тенденціи и много свѣтлыхъ и благородныхъ мечтаній юности и еще юности такого кружка, солнцемъ котораго былъ Станкевичъ; но къ нимъ же принадлежатъ и увлеченія, отъ которыхъ потомъ отказались, или почти отказались, лица, нѣкогда, принадлежавшія къ кружку Станкевича. Но чтобы отказаться отъ этихъ увлеченій, для этого требовался: серьезный умственный трудъ, отрезвляющій и скрѣпляющій человѣка {Такимъ трудомъ нельзя же назвать составленный имъ Сборникъ Пословицъ, украшающій наше изданіе.}; подготовка въ общественной дѣятельности, для которой слишкомъ недостаточно бываетъ одного эстетическаго образованія. Кольцовъ, не пошелъ и не могъ идти далѣе, подобно друзьямъ своимъ: никакою серьезною, такъ сказать, охлаждающею юношескіе порывы работою не могъ заняться онъ, безграмотно писавшій и не имѣвшій никакихъ зачатковъ даже элементарнаго образованія. Кольцовъ остановился на подобныхъ выраженіяхъ: "Какъ прекрасно отказаться отъ счастія толпы, создать себѣ свой міръ и стремиться къ нему, хотя не достигая! (Переписка. Стр. 1і6)," грязная жизнь, грязная дѣйствительность и т. п. Онъ самъ любилъ употреблять ихъ: вотъ что онъ пишетъ въ 1868 году: "Словесностію занимаюсь мало, читаю немного, некогда; въ головѣ дрянь такая набита, что хочется плюнуть, матерьялизмъ дрянной, гадкій и вмѣстѣ съ тѣмъ необходимый." (Стр. 23). Бѣдный поэтъ! онъ погибъ безполезною жертвою разлада между имъ и окружающимъ его міромъ; жертвою, которую не перестанетъ оплакивать наша лирическая муза, какъ горько оплакали въ свое время Кольцова не воронежскіе друзья его, которые пусть сообщаютъ намъ все, что они знаютъ о незабвенномъ почтѣ; пусть сообщаютъ съ тѣмъ же теплымъ чувствомъ, какъ это вдѣлалъ г. Катковъ (См. Русск. Вѣстникъ, 1856 г. T. VI. стр. 169--171), но которымъ совершенно неизвѣстны отношенія Кольцова къ окружающему его міру, родимая почва, на которой дѣйствовалъ и возрасталъ онъ. Мы даже смѣемъ думать, что друзья юности нашего поэта слишкомъ страстно смотрятъ на послѣднее обстоятельство, словомъ, какъ мы выразились въ началѣ статьи, Кольцовъ еще не поставленъ на историческую почву, что пора уже сдѣлать.-- Предлагаемая статья, принявшая на себя эту задачу, мы должны откровенно сознаться, выполняетъ ее весьма слабо и поверхностно. Взявшись за перо, мы на передъ знали, къ какому придемъ результату. Статья наша есть ни что иное, какъ только канва, но которой болѣе опытная и знакомая съ дѣдомъ рука можетъ ее временемъ нарисовать удовлетворительную картину; но мы и отъ представленія только канвы этой не отказались, и вотъ по какой причинѣ: пройдетъ 10, 20 лѣтъ по Кольцовѣ, какъ о человѣкѣ, никто не будетъ знать въ Воронежѣ, о немъ забудутъ, и едва ли кто найдется тогда даже съ тѣми скудными запасами о его личности и матерьялами для физіологіи окружающаго его общества, какіе имѣли мы. Смѣемъ надѣяться не заслужить отъ читателей упрека въ какомъ-нибудь худо скрытомъ недоброжелательствѣ къ Кольцову, намъ лично, какъ уже разъ сказано, незнакомому и въ симпатіи и къ людямъ, которыхъ общественное мнѣніе, послѣ теплой статьи Бѣлинскаго, считаетъ убійцами воронежскаго поэта, и къ провинціальному мраку, подъ вліяніемъ котораго хотя мы возросли и живемъ, но который все же не до такой степени слѣпитъ глаза, что бы ужъ нельзя было распознать свѣта правды.
Талантъ Кольцова весь выразился въ его пѣснѣ, т. е. во всѣхъ тѣхъ стихотвореніяхъ, которыя хотя и не носятъ названія песенъ, но, но своему оригинальному складу, но своеобразной фактурѣ стиха, какъ бы сдѣланнаго изъ матерьяловъ народной версификаціи, принадлежать къ чистѣйшимъ лирическимъ піесамъ, т. е. къ такимъ произведеніямъ, которыя, но настоящему, не мыслимы безъ музыки. Внѣ пѣсни, Кольцовъ рѣшительно не имѣлъ никакого значенія; но зато въ своей, Кольцовской, пѣснѣ онъ истинно великъ: великъ онъ и какъ поэтъ лирическій, великъ и какъ ноетъ -- пѣсенникъ. Что бы ни говорили о нестарѣющейся живучести русской простонародной пѣсни, но она видимо дряхлѣетъ и доживаетъ свой послѣдній вѣкъ. Нашъ народъ пробавляется въ своихъ эстетическихъ потребностяхъ старымъ матерьяломъ, который переработываетъ и переиначиваетъ часто безъ всякаго художественнаго такту. Съ новою жизнію, которая ждетъ его впереди, явится потребность въ новой поэзіи, потому-что старая тогда уже ни коимъ образомъ не будетъ удовлетворять его: ни какія симпатіи современной науки, ни какія реставраціи будущихъ археологовъ не спасутъ отъ смерти теперешнюю народную пѣсню. По вѣчному закону, присущему человѣческой природѣ, не смотря ни на какіе успѣхи цивилизаціи, во имя которыхъ въ настоящее время все поэтическое и изящное нерѣдко считается побрякушками, не доставляющими общественнаго и семейнаго благосостоянія, и самая цивилизація ограничивается единственно мятерьяльнымъ довольствомъ, -- поэзія и другія, изящныя искусства будутъ тѣмъ нужнѣе, тѣмъ необходимѣе, чѣмъ болѣе распространится въ массахъ это довольство. На массы, на весь народъ, изъ всѣхъ родовъ поэзіи, всего могущественнѣе дѣйствуетъ пѣсня; современенъ каждый народъ, какъ совокупность всѣхъ отдѣльныхъ индивидуумовъ, безъ различія кастъ, будетъ нуждаться въ своемъ Беранже. Со временемъ и нашъ русскій народъ, отрѣшившись отъ своей непосредственной поэзіи, почувствуетъ въ немъ надобность. Мы не хотимъ сказать, чтобы наша литература въ образѣ Кольцова уже создала типъ такого поэта; нѣтъ! при всей нашей глубокой симпатіи къ Кольцову, онъ не годится для подобной роли: его. народъ нашъ вовсе не знаетъ; его народъ нашъ въ настоящее время не понимаетъ и понятъ не можетъ. Когда же пойметъ, то, увы! и жизнь, и поэзія такъ далеко уйдутъ впередъ даже отъ нашей эпохи, что Кольцовъ уже будетъ старъ. Да, въ сто та надобно сознаться, что даже геніальныя произведенія искусства старѣютъ по формѣ -- по колориту, по тону, но внѣшности; вѣчно-юною остается одна идея, доступная и понятная немногимъ, а не всѣмъ, которыхъ, т. е. этихъ всѣхъ, никто не осуждаетъ и осудить не можетъ на спеціальное служеніе искусству. И такъ, будущее не сулитъ Кольцову блистательной роли русскаго Беранже; но не смотря на всѣ неблагопріятныя условія, значеніе Кольцова въ исторіи нашего искусства громадное. Не представляя идеала поэта, въ которомъ, безъ всякаго сомнѣнія, будетъ нуждаться русскій народъ, Кольцовъ, тѣмъ не менѣе, если позволено будетъ такъ выразиться, есть первый, неподражаемо -- удавшійся опытъ подобнаго идеала. Онъ одинъ изъ тѣхъ великихъ вождей, указавшихъ русской мысли, насколько можетъ она выражать въ искусствѣ, новые пути прогресса: Пушкинъ и онъ, Лермонтовъ и Гоголь, каждый по своему, заставили насъ оглянуться сначала на самихъ себя, какъ на людей и какъ на русскихъ, потомъ на окружающій насъ міръ. Положимъ, эта честь принадлежитъ не однимъ имъ (а для многихъ изъ насъ и однимъ); но тѣмъ не менѣе, кто же будетъ отрицать громадность ихъ вліянія въ дѣлѣ нашего самоусовершенствованія, въ дѣлѣ сближенія съ простымъ народомъ, составляющаго задачу настоящей эпохи: вотъ причина, но которой всѣ эти поэты достойны назваться истинно національными. Но, идя далѣе отъ послѣдней задачи, т. е. сближенія съ народомъ, Кольцовъ стоитъ выше ихъ всѣхъ, выше Лермонтова, неуспѣвшаго отрѣшиться отъ байронизма, выше Гоголя, не деликатно относившагося къ простонародью, по крайней мѣрѣ, въ своихъ произведеніяхъ изъ велико-русской жизни; выше отчасти Пушкина; мы говоримъ отчасти потому, что многообъемлющее море Пушкинской поэзіи, при одной мысли о ней, поглощаетъ въ себѣ свѣтлый и чистый родникъ поэзіи Кольцова, истиннаго ученика нашего безсмертнаго поста. У насъ нѣкогда очень много говорилось о простонародности Крылова. Не распространяясь пока о знаменитомъ баснописцѣ, мы однако же не можемъ не замѣтить, что надраено современная критика не возмется снова за дѣло о немъ, давно сданное въ архивъ и считаемое поконченнымъ; при всей историко-литературной важности, въ огромномъ большинствѣ басонъ Крылова, кромѣ сухаго дидактизма, сентиментальности и вычурности, ничего не найдешь болѣе; истинно -- прекрасныхъ вещей не много. Самая простонародность Крылова, впрочемъ, только въ немногихъ басняхъ отражающаяся, отличается тѣмъ же взглядомъ съ высока, тѣмъ же милостивымъ вниманіемъ, которымъ удоставаетъ мужика добрый баринъ, знающій бытъ его и умѣющій съ нимъ покалякать. Не такъ подошла къ простонародью поэзія Кольцова, воспитанная русскою природою, воспоенная лучшими соками и простонародной и художественной поэзіи, въ лицѣ великихъ представителей послѣдней, Шекспира и Пушкина. Положеніе и поэтическая дѣятельность Кольцова до того своеобразны, что никакой другой постъ въ мірѣ не можетъ быть поставленъ съ нимъ на одну параллель. И это зависитъ вовсе не отъ объема таланта Кольцова, дѣйствительно громаднаго, а по тому отношенію, въ которомъ находится русская и все-европейская простонародности къ развитымъ, цивилизованнымъ классамъ. Мы назвали Кольцова ученикомъ Пушкина, и это дѣйствительно такъ, но не въ смыслѣ рабскаго подражанія, а но ширинѣ поэтическихъ взмаховъ, по чистотѣ и изяществу лиризма. Рѣшившись не удлинять нашей статья выписками изъ стихотвореній Кольцова, мы только попросимъ читателей вспомнить слѣдующія, хотя не совсѣмъ выдержанныя піесы, каковы: Урожай (стр. 16--19), Косарь (стр. 23--26) и Пора Любви (стр. 34--36); не говоримъ о другихъ, вполнѣ оконченныхъ, но, такъ сказать менѣе лирическихъ стихотвореніяхъ. Этимъ пушкино-кольцовскимъ лиризмомъ пѣсня воронежскаго поэта съ одной стороны получила ту неотразимую прелесть, которая очаровывала и чаруетъ каждаго, къ только захочетъ съ ней познакомиться; и въ этомъ состоитъ эстетическое ея значеніе; а съ другой -- она становится неудовлетворительною для насущныхъ эстетическихъ потребностей нашего простонародья теперь, и тѣмъ болѣе, въ будущемъ. Свѣтлая и гуманная, поэзія Кольцова хотя и прямо относилась къ простонародной жизни, но далеко не обнимала ее вполнѣ, въ совокупности всѣхъ составляющихъ ея элементовъ: она не коснулась разъѣдающихъ ея организмъ язвъ, не подслушала всѣхъ біеній ея пульса; не извѣдала всѣхъ ея страданій, хотя видѣла, т. е. могла видѣть, одно, слышать другое и знать третье. Въ этомъ отношеніи не должно забывать, что Кольцовъ былъ горожанинъ и что мѣщанинъ и крестьянинъ у насъ далеко не одно и тоже, какъ нѣкоторые думаютъ. Созданная изъ чистѣйшихъ элементовъ народной поэзіи, процессъ сліянія которыхъ въ такое гармоническое цѣлое едва ли не погибъ вмѣстѣ съ Кольцовымъ, пѣсня его, настроенная на ладъ Пушкинскій т. е. общепоэтическій и высокохудожественный, но этому самому больше любила отзываться на все свѣтлое, отрадное и общечеловѣческое въ той жизни, которой она касалась. По этой-то причинѣ пѣсня Кольцова для современнаго простонародья высока и непонятна, а высока отчасти потому, что, въ своемъ поэтическомъ побѣгѣ, она нерѣдко вдавалась въ идеализацію и сентиментальность, что особенно замѣтно въ нѣкоторыхъ его женскихъ пѣсняхъ.. Рѣшительною безукоризненностію въ бытовомъ отношеніи отличаются его мужскія пѣсни и особенно тѣ, въ которыхъ рисуется типъ молодца, т. е. т, присущая великорусской народность удалъ, которая вела къ разбойничеству и казачеству и которая такъ неподражаемо -- художественно выразилась въ народной поэзіи. Мы убѣждены, что выраженіе этой удали тоже составляетъ тайну, которая погибла вмѣстѣ съ Кольцовымъ, и что будущая простонародная пѣсня станетъ развивать уже иные мотивы.-- Но практическая примѣнимость Кольцовской пѣсни оказывается небольшою и въ тѣхъ случаяхъ, въ которыхъ она въ настоящее время должна бы имѣть обширнѣйшее употребленіе -- для нисшаго городского населенія, для людей, уже вышедшихъ изъ непосредственнаго земледѣльческаго сословія: независимо отъ многихъ причинъ, изъ которыхъ нѣкоторыя объясняются всѣмъ, сказаннымъ нами выше, въ этомъ дѣлѣ слѣдуетъ винить нашу музыку, до сихъ поръ не обратившую надлежащаго вниманія на изученіе народной мелодіи, которая не сочиняется, а слагается изъ тѣхъ же элементовъ, которыми жилъ до сихъ поръ русскій человѣкъ, окружающая еіъ природа, его поэзія.-- Намъ кажется, что Кольцовъ, инстинктивно понималъ свое поэтическое положеніе, эту борьбу между требованіями художественности и простонародности. Ни свидѣтельству лицъ, его знавшихъ (смотри, напримѣръ, замѣтку г. Каткова въ VI т. Русск. Вѣстника за 1856 г.) Кольцовъ часто и по нѣскольку разъ передѣлывалъ свои піесы. Конечно, это могло происходить но тѣмъ же самымъ причинамъ, что и у Пушкина, и даже гораздо болѣе: Кольцовъ больше, чѣмъ кто-нибудь, долженъ былъ не довѣрять себѣ, Кольцовъ, наконецъ, долженъ былъ находиться подъ сильнымъ эстетическимъ вліяніемъ Бѣлинскаго и, можетъ быть, еще не одного изъ друзей своихъ; все это такъ! Но едва, ш можно будетъ спорить и противъ той поэтической борьбы съ самимъ собою, которую долженъ былъ выдержать нашъ поэтъ, съ одной стороны побуждаемый вѣчными призывами искусства, съ другой понимающій чутьемъ требованія простонародности. По нашему мнѣнію, только этою борьбою можно объяснить неровности нѣкоторыхъ его пѣсенъ, превосходныхъ во всѣхъ другихъ отношеніяхъ. Кольцовъ, мы сказали, слишкомъ высокъ для поэтическихъ потребностей нашего современнаго простонародья, а для будущаго-онъ устарѣетъ. Не умаляя заслугъ незабвеннаго поэта, мы должны сказать, тѣмъ не менѣе, что литература наша нуждается въ новомъ Кольцовѣ, можетъ быть, въ нѣсколькихъ Кольцовыхъ. Простонародность, получившая въ Кольцовской пѣснѣ литературныя права, должна будетъ пройти нѣсколько періодовъ развитія, прежде, чѣмъ сдѣлается она годною для всестороннихъ цѣлей искусства. Періоды эти должны будутъ отличаться характеромъ матеріальности, иногда самой прозаической. Таковъ неизбѣжный законъ, по крайней мѣрѣ, исторіи нашей художественной поэзіи, извнѣ къ намъ принесенной. Свѣтлый образъ поэта явился намъ въ Пушкинѣ; но поэзія его, созданная изъ чистѣйшихъ элементовъ русской народности, насколько возможно было ихъ уловить въ то время, при дальнѣйшемъ развитіи этой народности, на дальнѣйшемъ пути нашего вочеловѣченія и сближенія съ простонародностью, оказалась слишкомъ высокою: потребовалась ея матеріализація, которой хотя мы и не сочувствуемъ и которую хотя, по примѣру нѣкоторыхъ критиковъ, и не возводимъ до идеала, но отрицать историческую необходимость которой, мы также не можемъ. Но эта, пожалуй, необходимая матеріализація есть только временное явленіе: придетъ пора, пора нормально сложившейся и нормально развивающейся русской народности, и тогда русскій поэтъ честно будетъ относиться къ отцу нашего искусства -- Пушкину. Свѣтлый образъ поэта простонароднаго, поэта -- пѣсенника явился намъ впервые въ Кольцовѣ. Что бы ни случилось, какая бы ломка идей и взглядовъ на простонародность ни произошла, какія бы требованія эта послѣдняя ни заявила, -- настанетъ время, когда русскій поэтъ многому долженъ будетъ поучиться у воронежскаго прасола.-- Свѣтлый образъ его, точно также, какъ и привлекательная личность Пушкина, до такой степени обаятеленъ, что невозможно не простить ему темныхъ сторонъ характера, которыхъ онъ, какъ человѣкъ, не могъ не имѣть, но которыя, какъ бы но преднамѣренному опредѣленію судьбы, до сихъ поръ, по прошествіи 18-ти лѣтъ послѣ его кончины, остаются намъ неизвѣстными. {Вопросъ о памятникѣ Кольцову въ Воронежѣ былъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ поднятъ воронежскими купцами, И. Л. Придорогинымъ и В. И. Веретенниковымъ, но, со смертію одного и съ оставленіемъ должности градскаго головы другимъ, дѣло остановилось, и вопросъ даже пересталъ быть вопросомъ. Указываемъ на это просто, какъ на фактъ, безъ всякаго намѣреніи снова поднять вопросъ, возбудить сочувствіе къ дѣлу и т. п. Нечего возбуждать сочувствіе тамъ, гдѣ пока его нѣтъ. Дѣло не въ памятникѣ, а въ томъ, кѣмъ онъ ставится, откуда идетъ зачинъ его сооруженіи. Небольшая площадь посреди нашего юродскаго сада, мы увѣрены, украсится современенъ сутуловатою фигурою воронежскаго прасола въ длинной чуйкѣ. И это время, намъ пріятно думать, не за горами.}