Мать нашего героя перекрестилась и поцѣловала вензель Императрицы, "а упадшіе на пергаментъ слезы ея," говоритъ автобіографъ -- сынъ: "скрѣпили священный обѣтъ отца нашего, сдѣланный по чистой совѣсти дворянина." -- Дорого стоили, надобно думать, эти слезы бѣдной женщинѣ: выпроводивъ на службу двухъ меньшихъ дѣтей своихъ, изъ которыхъ Михаилу Матвѣевичу было только 16 лѣтъ, она скончалась въ томъ же 1797 году. Плачущій образъ ея, представлявшійся во всю жизнь воображенію меньшаго ея сына, имѣлъ, мы увѣрены, самое благотворное вліяніе на его душу: все, что было нѣжнаго въ этой аскетической натурѣ, конечно, обязано своимъ существованіемъ теплому материнскому вліянію. Глубокимъ чувствомъ дышатъ слѣдующія строки, посвященныя нашимъ авторомъ воспоминанію о матери, спустя 43 года послѣ ея смерти. "Боже милосердый! и нотѣ, въ послѣдніе дни угасающей жизни моей, еще молю тебя: не лиши души ея водворѣнія въ свѣтлой обители неба, уготованной праведнымъ за исполненіе закона Твоего во многомъ. Она, бывъ матерью, научила насъ прежде всего выговаривать Святое имя Твое и потомъ познавать безмѣрное Твое величество и милосердіе. И, какъ преданнѣйшая и покорнѣйшая дочь отечества, не пощадила сердца своего, вопіявшаго душѣ ея, благословила всѣхъ насъ служитъ ему на полѣ боевомъ, въ пламени военномъ, по долгу своему отринувъ сожалѣніе о самой себѣ, до конечной утраты всей жизни." Не меньшимъ чувствомъ проникнуты слѣдующія слова, служащія продолженіемъ того же воспоминанія, которыя менѣе трогаютъ потому только, что въ нихъ слишкомъ ярко рисуется крупная личность самаго автора. "Благодарю, благодарю тебя, мать священная! Вотъ и я, меньшой твой, возвратился на родину мою и къ милому мнѣ праху твоему, украшенный свѣтлыми, чистыми знаками отличій, дарами отъ щедротъ царскихъ, и двумя ранами, принятыми въ бояхъ, по благословенію твоему, за славу отечества. Покланяйся тебѣ и молюся о тебѣ здѣсь, на могилѣ твоей и во храмѣ Успѣнія Присно-Дѣвы, на слѣдахъ Петра Великаго, единственнаго Святителя Русскаго царства." --
Два старшіе брата Михайлы Матвѣевича, Алексѣй и Николай, отправлены были въ военную службу въ началѣ 1789 года, первый 19-ти, второй 16-ти лѣтъ; черезъ 8 лѣтъ, въ Февралѣ 1797 года, были опредѣлены въ Смоленскій Мушкетерскій полкъ, расположившійся, но окончаніи Турецкой войны, на постоянныя квартиры въ г. Смоленскѣ, Иванъ и Михаилъ Матвѣевичи Петровы, Итакъ 16-ти лѣтній юноша, покинувъ родительскій домъ, вступилъ въ дѣйствительную жизнь уже съ зародышами тѣхъ элементовъ, изъ которыхъ сложилась впослѣдствіи оригинальная его личность, которые возникли на почвѣ боеваго краснорѣчія изувѣченнаго инвалида, упражненій съ отроческихъ лѣтъ въ ружейной стрѣльбѣ, подъ руководствомъ отставныхъ солдатъ, и въ утомительной охотѣ, на почвѣ, презирающей женскую слезу и нѣжное проявленіе чувства.--
Само собою разумѣется, что вступленіе въ дѣйствительную службу (младшіе Петровы давно уже были записаны сержантами въ Смоленскій полкъ) должно было произвести громадное вліяніе на впечатлительную душу Михайлы Матвѣевича: "тамъ впервые," говоритъ онъ: "засверкало и зазвучало на раменахъ моихъ желанное отъ души, прелестное украшеніе дворянина -- боевое военное оружіе, врученное мнѣ священнымъ отечествомъ на охраненіе его. Голову мою покрыла Гренадерская каска, съ высокимъ, бѣлымъ волосянымъ плюмажемъ, осѣнявшимъ большой, сіяющій арматурный гербъ царскій. У лѣваго бедра сдружилась со мною говорливая подруга -- острая сабля гренадерская, на кольцахъ, крюкахъ и гайкахъ, при бѣленыхъ ремняхъ, размахивавшаяся вслухъ. Тамъ, подъ знаменемъ полковымъ, произнесъ я впервые клятву въ обязанностяхъ воина, долженствующаго приносить всеподданнически въ жертву спокойствіе, кровь и жизнь свою во охраненіе царскаго трона, отечества и святой вѣры Христовой." "Полученіе" самаго блистательнаго для юношества прапорщичьяго чина "случившееся ровно черезъ годъ но вступленіи въ дѣйствительную службу (въ Февралѣ 1798)," привело его въ неописанный восторгъ. Тогда же младшіе Петровы переведены были въ Псковскій Гарнизонный полкъ. При имени Пскова авторъ вдается въ историческія воспоминанія, при чемъ останавливаетъ свое вниманіе на мощахъ Князя Довмонта -- Гавріила, или лучше сказать, на подшей: "чеши моей никому не отдамъ," совѣтуя благословлять родителямъ и законоучителямъ юношество дворянскаго сословія образками святыхъ, подобныхъ Довмонту и Александру Невскому "съ упованіемъ, что родные ихъ и духовные чада будутъ искать случая нападать на злыхъ враговъ отечества, по долгу рыцарскаго ихъ званія."
Въ Ноябрѣ того же года Мих. Матв. сдѣланъ былъ полковымъ адъютантомъ. Авторъ записокъ очень хвалитъ какого то Псковскаго гражданина Томша и шефа своего полка, полковника Липинскаго, обратившихъ на юнаго прапорщика особенное вниманіе. Послѣдній желалъ, что бы онъ въ свободное отъ службы время вознаградилъ недостатки домашняго своего воспитанія; съ этою цѣлію прапорщикъ Петровъ сталъ братъ уроки у городовыхъ учителей (!) танцованія и "другихъ познаній, нужныхъ офицеру," -- какихъ, онъ не говоритъ. Но къ несчастію, судьба, въ образѣ шефши, помѣшала этимъ занятіямъ. Въ Псковскомъ полку находился 12-ти лѣтній избалованный мальчикъ, нѣмецъ Форетъ, родной братъ М-me Липинской. Этотъ Форетъ наушничалъ зятю на всѣхъ офицеровъ, исключая Мих. Матв., котораго онъ очень любилъ и угощалъ конфетами и фруктами. Разъ этотъ Форетъ наговорилъ грубостей Поручику Звягину, пріятелю Мих. Матв., стоявшему на караулѣ. Звягинъ выдралъ уши шаловливому мальчишкѣ. Форетъ расплакался и побѣжалъ къ сестрѣ. На другой день Липинскій, придравшись къ ка- кой-то караульной неисправности Звягина, арестовалъ его. Петровъ вступился за пріятеля слишкомъ горячо: по собственному сознанію, ему слѣдовало бы посредствомъ того же Форета умилостивить шефа и шефшу; но онъ, "по безразсудству моему, того же дня, не утая моего прискорбія, вытолкалъ въ зашей любящаго меня Форета изъ канцелярій. Форетъ, завизжавъ, побѣжавъ вверхъ къ сестрѣ своей и зятю, и меня, безразсуднаго друга, того же лѣта пропустилъ шефъ въ аттестаціи на ваканцію въ поручики." Впрочемъ, какъ видно, Мих. Матв., успѣлъ скоро заслужить расположеніе своего начальника, выхлопоталъ у него Звягину и брату своему Ивану Матв., откомандировку въ Италію въ армію Графа Суворова; откомандировку, которою тотъ, вѣроятно, очень дорожилъ. Мих. Матв., провожалъ любимаго брата съ горькими слезами. Но эта печаль разлуки нѣсколько вознаградилась совершенно неожиданнымъ свиданіемъ, хотя только трехъ часовымъ свиданіемъ, послѣ десятилѣтней разлуки, (осенью того же года) съ другимъ братомъ, Алексѣемъ Матв., которыя ѣхалъ въ Россію курьеромъ изъ арміи Суворова. Братья Петровы питали другъ къ другу самую нѣжную, родственную пріязнь; по этому понятенъ тотъ восторгъ, который обнаружили при этомъ свиданіи самый старшій и самый юнѣйшій изъ братьевъ; къ первому изъ нихъ судьба была теперь особенно благосклонна: на пути въ Россію, за Ольмюцемъ, онъ встрѣтилъ колонну, въ которой находился Иванъ Матвѣевичъ. Братья не узнали другъ друга и едва было не разъѣхались, если бы не узналъ старшаго изъ нихъ одинъ изъ офицеровъ, находившійся въ задней части колонны. Петровы бросились въ объятія другъ къ другу и плавали на взрыдъ отъ радости.-- "Два Австрійскихъ офицера, бывшихъ при этомъ чувствительномъ случаѣ, крайне были тронуты, даже смѣшали свои слезы съ русскими слезами, пролитыми на землѣ нѣмецкой, а по прибытіи въ Мюнхенъ, припечатали этотъ анекдотъ, описанный искуснымъ перомъ, отъ добраго германскаго сердца." -- Черезъ 10 мѣсяцевъ Иванъ Матвѣевичъ возвратился въ полкъ. Частая смѣна шефовъ, въ особенности же слабость послѣдняго Подполковника Бестужева, "имѣвшаго привычку заливать тупой умъ свой излишнимъ куликаньемъ," заставила нашего героя перейти во фронтъ. Въ то время онъ былъ уже поручикомъ.-- По вступленіи на престолъ Императора Александра I, въ 1801 году, младшіе Петровы были переведены въ Елецкій мушкетерскій полкъ, расположенный квартирами въ Нарвѣ и Ямбургѣ. Такъ прошло 4 года службы, четыре лучшіе года жизни, оставивъ въ воспоминаніи нашего ветерана такіе, едва замѣтные слѣды. Впрочемъ, не надобно забывать, что полковникъ Петровъ писалъ свои записки въ 1840 году, 60-ти лѣтнимъ ветераномъ, смотрящимъ на прошлую свою жизнь съ своеобразной точки зрѣнія. Къ чести его мы не хотимъ думать, чтобы и въ то время аскетизмъ ветеранства уже пустилъ въ немъ такіе глубокіе корни. Мы увѣрены, что онъ прощался съ горькими слезами не съ однимъ Томинымъ и прочими "любезными пріятелями," но и съ тѣмъ любящимъ женскимъ существомъ, о которомъ онъ позволяетъ себѣ, 40 лѣтъ спустя, выражаться такимъ образомъ." "Душа моя, наполненная геройскими замыслами, оспорила и повела пылающее мое сердце изъ плѣна обожаемой мною семнадцатилѣтней дѣвицы Александры Матвѣевны Копьевой, дочери Заслуженнаго маіора и кавалера, Псковскаго жителя. Тщетно сердце мое твердило мнѣ о ея красотѣ и разумѣ; напрасно пріятели мои и ея внушали мігѣ о выгодахъ богатства, удѣленнаго ей роднымъ братомъ ея отъ огромнаго выигрыша. Я возражалъ на каждое обольщеніе себѣ и искреннимъ моимъ: мнѣ 22 года отъ роду и пятый годъ въ службѣ; я дворянинъ, не испытавшій военной славы на полѣ брани и не принесшій должной жертвы этому обожаемому въ свѣтѣ звучному Кумиру. Любовь моя свѣтла.... на-лѣво кругомъ! Маршъ!
Lustig leben die Soldaten,
Meine Alten -- die Kauiraden;
Ander Städtchen,
Ander Mädchen.
Елецкій полкъ, куда вступилъ Михаилъ Матвѣевичъ находился подъ командою полковника Варника; шефомъ полка былъ Генералъ-Маіоръ Яфимовичъ; командиромъ батальона, въ которомъ числились Петровы, Левъ Аятиповичъ Тургеневъ, старый, изстрѣлянный служака. Михаилъ Матвѣевичъ очень хвалитъ прежнее образцовое состояніе полка, которымъ онъ былъ обязанъ французскому энциклопедисту Де-Ламберту и Гатчинскому гвардейцу Витовтову. Яфимовичъ, обремененный, по словамъ автора записокъ, молодою женою, кучею малыхъ дѣтей и неугомонною страстію къ азартной игрѣ, поглощавшей у него время службы и почти всѣ средства къ существованію полка, не могъ поддержать прежней его славы, хотя, черезъ протекцію Князя Волконскаго, ему многое сходило съ рукъ. Имѣя счастіе получать неоднократные подарки отъ самаго Государя, не разъ бывшаго у него кумомъ, Яфимовичъ получаемое" тогда же продавалъ и все шло туда же, а полковая аммуниція и тягости исправлялись кое-какъ и кое-кѣмъ, съ грѣхомъ пополамъ."
Посѣщая каждую осень сѣверную столицу, гдѣ обратила на себя особенное его вниманіе академія художествъ, М. М. Петровъ теперь уже самъ почувствовалъ всю недостаточность своего домашняго воспитанія и пожелалъ, по собственному выраженію, "сорвать съ себя грубую оболочку покрывавшую меня отъ младенчества моей жизни въ Украинской глуши тогдашняго времени, при недостаткахъ состоянія родителей." Конечно, только недостаточность состоянія попрепятствовала молодому человѣку осуществить свое желаніе, а "не строгая служба близь лица Государя, гдѣ требовалась крайняя дѣятельность къ выполненію всего, возложеннаго на офицеровъ, часто своими очами самаго Императора повѣряемаго."