"Матвѣй Николаевичъ! мнѣ, право, совѣстно что я взялъ съ васъ расписку въ деньгахъ: какъ будто недостаточно одного вашего слова. Вѣдь вы мнѣ эти деньги и безъ письменнаго обязательства скоро уплатите."
-- Повѣрьте, Александръ Яковлевичъ, честію божусь вамъ, что тотчасъ по полученіи...
"Ну, довольно, Матвѣй Николаевичъ, одного вашего увѣрительнаго слова, при бывшихъ вашихъ подчиненныхъ. И такъ, вотъ ваша росписка, -- При этихъ словахъ Сукинъ разодралъ росписку и, отдавая се Яфимовичу, прибавилъ: -- ну, кончено! Милости просимъ хлѣба-соли кушать; сядемте за столъ." --
Послѣ этого Сукинъ никогда и никому не говорилъ ни о Яфимовичѣ, ни о его долгѣ.
Сукинъ обращалъ особенное вниманіе на молодыхъ офицеровъ и, если, говоритъ авторъ записокъ, замѣчалъ ихъ въ обращеніи съ ненадежными Гражданами (?), то такихъ всегда ловилъ къ себѣ на свой роскошный обѣдъ, возилъ съ собою по гостямъ, на вечера и тѣмъ возвращалъ ихъ на путь благонравія," Въ доказательство особеннаго расположенія Сукина къ его подчиненнымъ, намъ авторъ приводитъ слѣдующій разсказъ:
Сукинъ былъ сорокалѣтній холостякъ, не имѣвшій при себѣ никого, чтобы могло привести въ соблазнъ его подчиненныхъ, а жившій по словамъ его, на подножномъ продовольствіи красотъ мірскихъ. Добродушный Генералъ часто разсказывалъ въ дружеской бесѣдѣ, какъ и гдѣ отбивали у него молодые Прапорщики любовницъ, а особенно въ Одессѣ гречанокъ: -- бываю, говорилъ онъ: -- только что подумаешь ну вотъ, теперь я буду безъ заботъ, на надежномъ кредитѣ. Захлопочешься по дѣламъ службы.... Фить! глядишь, она ужъ очутится за тридевять земель, въ уѣздѣ у какого нибудь прапорщика.-- Въ Нарвѣ Сукинъ свелъ лакомую интригу съ одною молоденькою и знатною вдовушкою.
Разъ, на какомъ-то городовомъ балѣ, случилось слѣдующее событіе: Вдовушку ангажировалъ на танецъ Штабсъ-Капитанъ Шеншинъ; она дала слово. Но пріѣзжій изъ Петербурга, молодой Генералъ Геррартъ, явился соперникомъ Шеншину; вдова обѣщала и съ нимъ танцовать, а Шеншину подошла сказать, что она съ нимъ будетъ танцовать слѣдующій танецъ. Шеншина это самовольство взорвало до того, что онъ наговорилъ ей тысячу поносительныхъ грубостей и насмѣшекъ, которыми не переставалъ осыпать её во все время бала, ею рано покинутаго. Шефъ нашъ былъ тутъ, но сохранилъ строгій, даже молчаливый нейтралитетъ." -- Михайло Матвѣевичъ очень хвалитъ Сукина за то, что въ бывшемъ на другой день ученьи, онъ остался доволенъ ротою Шеншина, за что и отдалъ ему въ полковомъ приказѣ благодарность. Даже и въ послѣдствіи времени Шеншинъ пользовался особеннымъ расположеніемъ своего начальника.
Часто по вечерамъ, за чайнымъ "толомъ, въ квартирѣ Сукина происходила дружеская, оживленная бесѣда. Веселыми разсказами и остротами отличались: отставной Екатерининскій бригадиръ Польманъ, котораго Полковникъ Петровъ называлъ ученымъ Ювеналомъ, Маіоры: Тургеневъ, Англичанинъ Вельдовъ и Штабсъ-Капитанъ Шеншинъ. Однажды разговоръ коснулся гнѣва Государя на карточныхъ разбойниковъ, по случая) какихъ-то весьма безнравственныхъ происшествій, случившихся въ Петербургѣ, Маіоръ Вельденъ сказалъ иронически:
-- Если бы Государь зналъ ненависть къ картежникамъ нашего Льва Антоновича, то, сдѣлавъ его патрульнымъ полиціймейстеромъ всей Имперіи, могъ бы скоро истребить этихъ дневныхъ разбойниковъ.
Сукинъ пожелалъ знать причину ненависти къ картамъ своего батальоннаго командира, Тургеневъ началъ такъ: