Що сей дьячокъ гдесь отъ Коломыи не ложно обсудилъ тогдашнихъ русскихъ учениковъ св. богословія, особливо тыхъ, що были въ то время въ семинаріи во Львовѣ, доказуе слѣдующій правдивый выпадокъ, якій за бытности епископа Снѣгурского во Львовѣ 1834 г. тамъ-же былъ случился:
Ото сталося тогда такое:
Для богослововъ русскихъ помянутои семинаріи львовскои, которыи за оныхъ лѣтъ читати по русски нигде не училися и o буквахъ русскихъ даже понятія не мали, поставилъ былъ митрополитъ Галицкои Руси, впреосвященный Михаилъ Левицкій, учителемъ русско-церковного языка о. Іоанна Ильницкого, молодого священника и доктора богословскихъ наукъ, яко мужа въ дѣлѣ церковнои славянщины добре свѣдущаго и ученого. Коли той же учитель по первый разъ явился въ семинарской музеѣ, щобы юной братіи своей, богословамъ русскимъ, найважнѣйщую для ихъ званія науку церковно-славянского языка преподати, одни изъ тыхъ-же богослововъ, на-скрозь уже перенятыи враждебнымъ для Руси духомъ, кидали на него полѣнами, другіи же въ озлобленіи кричали: "Со to! on chce nas zrobić tatarmi; azyatami, mongołami! Precz z nim, precz z tym mongołem-tatarzynem!" -- И по-истинѣ, честный учитeль нашъ принужденъ былъ тогда, спасаясь отъ кидаемыхъ на него полѣнъ и отъ враждебного крику, изъ музеи русского сѣменища львовского на якiйсь часъ уступити!
Тотъ выпадокъ, печальный и глубоко трогательный для бѣднои Руси нашои, засмутилъ сильно такъ митрополита Михайла Левицкого якъ и епископа Снѣгурского, которыи оба содружно и еще усерднѣйше теперь промышляти стали надъ тымъ: якъ бы ту отпавшіи до Польщи чада свои для отеческого сердця своего русского назадъ отзыскати.
Тожь епископъ Снѣгурскій, якъ лишь послѣ того событія повернулъ изъ Львова до Перемышля, занялся съ тымъ большою ревностію плеканьемъ богослововъ своеи епархіи въ русско-народномъ дусѣ, -- и для тои цѣли именно избралъ онъ собѣ вскорѣ сотрудникомъ Антонія Добрянского. По правдѣ же, тутъ, въ Перемышли обойшлася справа сія що-до заведенія правильнои науки церковного языка на богословіи далеко легче, якъ во львовской семинаріи -- и на счастье, нашъ о. Антоній, яко учитель того-же предмета, не былъ тутъ ни обруганный,ни полѣнами обкиданый.
Но послухаймо, що подъ тымъ взглядомъ списалъ для нашои вѣдомости одинъ найискреннѣйшій другъ о. Антонія, бывшій тогда въ середнихъ школахъ въ Перемышли, нынѣ мужъ заслугами поважный и яко живый свидѣтель изъ оныхъ часовъ вѣры достойный. -- Ото що онъ оповѣдае:
"Въ то время знаніе русскихъ буквъ и розумѣніе церковного языка уважалось за стыдъ и ганьбу, и старанося, щобы языкъ церковный для молодежи русскои стался не только ровнодушнымъ, но и ненавистнымъ, якъ того примѣръ сумный былъ въ духовномъ сѣменищи львовскомъ. При такихъ обстоятельствахъ не дивно было, що многіи укончили богословіе, a "псалтырки перечитати не знали" и ажь на пресвитеріи, притисненныи необходимостію, училися познавати кирилицю и читати книги церковныи. Такое тогда было состоянiе русиновъ! -- Въ Перемышли преподавалъ по повелѣнію епископа Снѣгурского, знакомитый крылошанинъ Iоаннъ Лавровскій для богослововъ и философовъ-стипендистовъ русскихъ языкъ церковный, которое преподаванье ограничалось только на познанью кириловскихъ буквъ и на читанью русскихъ книгъ богослужебныхъ; о точномъ же розумѣнью церковнои славянщины тутъ правѣ бесѣды не было. А понеже епископа Снѣгурского загаломъ надъ всѣхъ достойниковъ найбольше поважано и люблено, а крылошанина Лавровского, яко доктора философии и богословія и яко члена наукового общества краковского, высоко цѣнено: тожь и не было къ его преподаваньямъ такои ненависти, якъ во Львовѣ, -- однакожь не было и симпатiи или любви, а была такъ собѣ неутральная обоятность. Но тая обоятность не выступала тутъ дѣйствительною нелюбовью, а являлась въ ребяческихъ кпинкахъ изъ старика, которого старанося обманювати "студентскими штуками", щобы лишь добрую клясу для полученія стипендіи отъ него выкрутити. Затѣмъ очевидно, такая наука не приносила учащимся много корысти. Изъ тои причины епископъ Снѣгурскій въ 1835 г. покликалъ къ преподаванію тои же науки що-ино высвященного о. Антонія Добрянского, который уже не лишь на буквахъ и читанью ограничался, но и славянскую граматику. по примѣру ученого чеха Добровского нимъ коротко сочиненную, якъ и розумѣніе языка церковного прилѣжно училъ. Такое больше основное обученіе стало вскорѣ перетворяти дотыхчасовую нелюбовь къ славянщинѣ въ щирое для неи замилованье, ибо ученики о. Антонія, узнавши въ первый разъ отъ него доводно: що изъученіемъ и изслѣдованьемъ церковно-славянского языка занимаются славныи на весь свѣтъ ученыи мужи, якъ Добровскій, Копитаръ, Юнгманъ, Шафарикъ, и що оныи мужи красоту того же языка по правдивому достоинству его подъ небеса превозносятъ -- ученики о. Антонiя - якъ кажу прійшли ажъ теперь до лучшихь понятiй о своемъ старо-русскомъ церковномъ языцѣ, который лишь политика поляковъ русинамъ на поруганье и посмѣвиско выставляла. Въ томъ то и есть великая для Руси заслуга изъ оныхъ лѣтъ о. Антонія Добрянского. Роз6ивши бо тьму невѣжества и предрозсудка взглядомъ языка церковного, въ которой поляки русиновъ долго удержовали, нашъ о. Антоній показалъ тутъ своимъ братьямъ сильными доказами науки ясно сіяющое свѣтло русскои правды. Его ученый а легко понятливый выкладъ, его любовное выказованье красотъ и оразъ потребы знанія русско-славянского языка, который -- якъ училъ онъ - для каждого славянина долженъ быти такъ важнымъ и дорогимъ, яко есть важнымъ и дорогимъ языкъ латинскій для каждого италіянця, француза и испанця, наконецъ его привлекательное изложеніе тысячь-лѣтнои исторiи словесности того языка, которымъ за давныхъ временъ писали преподобныи лѣтописцы и славныи князѣ наши русскіи -- все тое возбуждало въ молодыхъ слушателяхъ о. Антонія почтеніе и любовь къ тому-же священному предковъ нашихъ языку, а тымъ самымъ возбуждало также любовь къ русско-церковному обряду, въ то время за дѣйствіемъ польскои политики такъ страшно черезъ насъ пренебреженному и пониженному. И уже тогда для нашихъ богослововъ въ Перемышли безъумными выдалися всѣ поруганія и насмѣшки противниковъ Руси и невѣжей, которыи довели насъ были уже до того, що мы власныи найдорожшіи сокровища наши ногами топтали и священное наслѣдіе праотецъ нашихъ безсовѣстно отъ себе отвергали!"
По случаю тыхъ своихъ науковыхъ преподаваній о. Антоній Добрянскій списалъ тогда въ 1835 г. " Граматику старо-славянского языка ", которую потомъ въ 1837 г., на желаніе многихъ честныхъ русиновъ, напечаталъ *) [ *) Была то перва печатію изданная книга о. Антонія Добрянского. ] въ Перемышли, и котора изъ тои поры росходилась въ численныхъ примѣрникахъ по цѣлой Галичинѣ та и была первымъ подручнымъ учебникомъ того-же языка для грамотныхъ людей Галицкои Руси.
Такій отже былъ первый подвигъ нашого о. Антонія, тогда що-ино 25-лѣтного мужа, капеляна сельця Малковичъ, а при томъ учителя высшои богословскои школы въ Перемышли. Богословы-ученики его, одни мало-що молодшіи, другіи майже ровныи ему вѣкомъ, изъ которыхъ гдеякіи жіютъ до нынѣ, всегда съ вдячностію поминали и поминаютъ его имя, прославляя его науку, удѣлянную имъ каждого четверга въ ономъ году съ прилѣжаніемъ и любовію.
Сей прекрасный успѣхъ о. Антонія еще тымъ больше возрадовалъ и задоволилъ епископа Снѣгурского, для которого онъ молодый учитель изъ Малковичъ ставалъ чимъ-разъ милѣйшимъ любимемъ, призначеннымъ по его мысли въ сотрудники для великихъ его русско-народныхъ цѣлей. Для того не дивно, що добрый той отецъ-епископъ, оцѣнивши належито дарованія и первыи заслуги своего любимця-сотрудника, щиросердно розмышлялъ о томъ, якъ бы его достойнымъ способомъ нагородити и почтити, а при томъ постоянно мати при своемъ боку.