Въ то время, когда я находилась подъ вліяніемъ моего горя, мнѣ объявили, что въ ближайшую сессію меня вызовутъ въ судъ и приговорятъ къ смертной казни. Ко мнѣ возвратилась моя чувствительность; нахальство и наглость исчезли, сознаніе виновности начинало овладѣвать всѣми моими чувствами. Словомъ сказать, я принялась размышлять, а размышленіе есть вѣрный шагъ изъ ада къ небу, и вся та зачерствѣлость души, о которой я такъ много говорила, есть ничто иное, какъ полное отсутствіе мысли. Тотъ кто начинаетъ мыслить, начинаетъ сознавать себя.
Лишь только я стала разсуждать, какъ первая, блеснувшая въ моей головѣ мысль выразилась въ слѣдующихъ словахъ:
-- Боже мой, что будетъ со иной? Меня навѣрное казнятъ, и потомъ ничего, кромѣ смерти. Я не имѣю друзей, что мнѣ дѣлать? Я буду осуждена, это вѣрно! Боже мой, сжалься! Что будетъ со мной?
Эти первыя мысли, такъ долго не пробуждавшіяся въ моей душѣ, были слишкомъ мрачны, скажете вы, но надо однако помнить, что онѣ были вызваны страхомъ за то, что ожидало меня, и потому въ нихъ не было и тѣни искренняго раскаянія. Я была ужасно подавлена, я была безутѣшна, у меня не было друга, которому я могла бы повѣрить свои скорбныя мысли, онѣ такою тяжестью лежали у меня на сердцѣ, что я по нѣскольку разъ въ день падала въ обморокъ въ нервномъ припадкѣ. Я послала за своей старой гувернанткой, которая, надо отдать ей справедливость, дѣйствовала какъ самый вѣрный другъ; она не оставила камня на камнѣ, чтобы помѣшать присяжнымъ, рѣшающимъ преданіе суду, составить обвинительный актъ; она ходила ко многимъ, говорила съ ними, убѣждала, стараясь склонить ихъ на мою сторону и утверждая, что вещи не были похищены, дверь не была взломана, и проч. и проч. Но ничто не помогло; обѣ дѣвушки подъ присягой дали свои показанія, и присяжные установили въ моемъ обвинительномъ актѣ фактъ кражи со взломомъ.
Услыхавъ это, я упала въ обморокъ и, когда пришла въ себя, думала, что умру. Моя гувернантка вела себя со мной какъ родная мать, она жалѣла меня, плакала со мной, но ничѣмъ не могла помочь; къ довершенію всѣхъ ужасовъ, по всей тюрьмѣ только и говорили, что мнѣ не избѣжать смерти, и я часто слыхала, какъ онѣ толковали объ этомъ между собой, покачивая головой и жалѣя меня; однако, никто не подѣлился со мной своими мыслями, пока наконецъ одинъ тюремный сторожъ не подошелъ ко мнѣ и, глубоко вздохнувъ, сказалъ:
-- Итакъ, мадамъ Флэндерсъ, въ пятницу васъ будутъ судить (у насъ была среда); что вы думаете дѣлать?
Я поблѣднѣла, какъ полотно, и отвѣтила:
-- Богъ одинъ знаетъ, что я буду дѣлать.
-- Что же! -- продолжалъ онъ, я не могу васъ утѣшить; готовьтесь къ смерти; я не сомнѣваюсь, что васъ осудятъ, и такъ какъ вы провинились не въ первый разъ, то по моему вамъ нельзя разсчитывать на помилованіе. Говорятъ, ваше мѣсто очень ясное и ваши свидѣтели такъ положительно обвиняютъ васъ, что противъ нихъ ничего нельзя возразить.
Это былъ ударъ, нанесенный мнѣ прямо въ сердце; долго я не могла произнести ни хорошаго, ни дурного слова; наконецъ, я разразилась рыданіемъ и сказала: