Впрочемъ во всей сей землѣ не нашли мы ничего достойнаго примѣчанія, кромѣ того, что рѣки оной текутъ въ восточное море, большая изъ нихъ называется Амуръ. Изъ Аргуна поѣхали мы въ самую нутрь Сибири; а между тѣмъ случилось мнѣ видѣть въ нѣкоторой въ пути нашемъ лежащей деревнѣ слѣдующее: Жители оной намѣрены были въ день нашего къ нимъ пріѣзда приносить жертву, стоявшему внѣ жилищъ ихъ на пнѣ, деревянному и ужасному идолу. Онъ было таковъ, что естьлибъ кому нарисовать вздумалось дьявола, то лучшей къ тому копіи сего ужаснаго чудовища искать былобъ не надобно. Голова его не походила ни на какую звѣриную, уши величиною съ козьи рога, глаза съ тарелку, а ротъ подобной львиной пасти, съ кривыми и такими клыками, какія у кабановъ бываютъ, одѣтъ въ сходственность своею дурною фигурою, станъ его покрытъ былъ бараньими кожами, вверьхъ шерстью повороченными, а на головѣ имѣлъ Татарскую шапку и два великіе рога; вышиною футовъ въ восемь, впрочемъ безъ рукъ и безъ ногъ.
Услышавши о ихъ жертвоприношеніи, изъ любопытства ходилъ я смотрѣть сіе чудовище, и засталъ предъ нимъ 16 или 17 человѣкѣ животныхъ; женщины ли то были или мущины, по одинакому платью ихъ разобрать было не можно. Всѣ они лежали ницъ, и молились помянутому безобразію, а при томъ столь неподвижно, что я почиталъ ихъ таковыми же статуями, какова и сія была мерзость; а какъ подошелъ къ нимъ ближе, то вскочили съ несказанною торопливостію и съ ужаснымъ крикомъ, подобной собачьему вою, побѣжали, какъ будто съ ума сшедшія, въ деревню.
Не далеко отъ идола находился шалашъ, покрытой коровьими кожами и овчинами. Во дверяхъ онаго стояли три человѣка, коихъ почелъ я живодерами. Въ рукахъ имѣли они большіе ножи, а въ срединѣ шалаша ихъ лежали три барана и молодой зарѣзанной быкъ, повидимому принесенные на жертву помянутому уроду. Сіи показавшіеся мнѣ живодерами были жрецы его, а означенные 17 человѣкѣ приносители жертвы.
Грубость идолопоклонства ихъ такъ меня огорчила, что я таковой досады и въ жизнь мою никогда не чувствовалъ. Какъ можетъ статься, говорилъ я, чтобъ предъ всѣми иварьми для познанія и прославленія Творца своего разумнымъ духомъ одаренной человѣкъ покланялся сему безобразію? Такимъ образомъ, взирая на сію самымъ демономъ въ людей ему поклоняющихся для отвращенія ихъ отъ Бога, вкорененную службу, пришедъ внѣ себя, и въ иступленіи своемъ прискакавши къ идолу разрубилъ ему голову, а отъ сего дѣйствующаго во мнѣ Христіанства произошло во всей деревнѣ несказанное востаніе. Въ одну минуту окружили меня человѣкъ сто Татаръ, отъ коихъ, хотя и на силу спасшись, однакожъ намѣренъ былъ посѣтить еще разъ ихъ идола.
Тогда остановился караванъ въ четырехъ верстахъ въ лежащемъ отъ сей деревни городѣ. Товарищи мои думали пробыть тамъ нѣсколько дней, и перемѣнить отъ худой дороги испорченыхъ лошадей своихъ. А сей растахъ подалъ мнѣ случай исполнить мое предпріятіе, которое открылъ я нѣкоторому изъ моихъ товарищей природному Шотландцу, увѣрившему меня при разныхъ случаяхъ о своей предпріимчивости. Онъ выслушавши чинимое мною о томъ предложеніе нѣсколько усумнился, и выхваляя того къ вѣрѣ горячность, спросилъ, на какой конецъ намѣренъ я вдаваться въ видимую опасность. Чтобы отмстить, отвѣчалъ я ему, сею дьявольскою службою, нарушаемую честь Божію, и отвратить бѣдныхъ людей отъ ихъ крайняго невѣжества. Для сего бы надлежало вложить имъ, говорилъ Шотландецъ, нѣкоторое о Богѣ понятіе. Низложеніемъ же идола произвести въ нихъ можно одно противу Христіанъ востаніе; ибо они никого, кромѣ ихъ, притчиною разоренья службы ихъ не почтутъ; утушеніе же онаго безъ кровопролитія не пройдемъ, за что будете вы предъ Богомъ отвѣтвовать. А притомъ естьли вы къ нимъ въ руки попадетесь, то здѣлается съ вами то же, что терпѣлъ отъ нихъ нѣкоторой насмѣявшейся идолу ихъ Христіанинъ. Его, раздѣвши Татара нагова, посадили на свое чудовище, и окружа ее всѣхъ сторонъ, до тѣхъ порѣ въ него стрѣляли, пока здѣлали на немъ изъ стрѣлъ такъ какъ щетину, послѣ оныя зажгли; и такъ принесли его идолу своему на жертву. Я дивился такому ихъ безчеловѣчію, и подговаривалъ его къ отмщенію за сего невиннаго.
Онъ согласившись на конецъ на мое предложеніе, подозвалъ съ собою въ товарищество ѣхавшагожъ съ нами изъ Китая Аглинскаго Капитана Рихардсона. Сей былъ человѣкъ отважной; и такъ положили мы трое итти въ помянутую деревню. Къ тому приглашалъ я и своего товарища; но онъ опасаясь, чтобы отъ того не лишишься своихъ сокровищъ, отъ насъ отказался, обѣщаясь въ случаѣ нужды дѣлать намъ всякое вспоможеніе. Въ предпріятіи твердой, и въ исполненіи онаго проворной Шотландецъ принесъ ко мнѣ Татарское платье; лукъ и стрѣлы, чѣмъ обмундировалъ онъ и Капитана Рихардсона. А сей будучи искусной феерверкмейстеръ, надѣлалъ намъ множество такихъ составовъ, коими начиня идола, здѣлали мы изъ него изрядную иллюминацію. А дабы имѣть способѣ убраться изъ города, то положили исполнить сіе намѣреніе въ ту самую ночь, въ которую на разсвѣтѣ намѣренъ былъ караванъ нашъ въ походъ выступить. Въ прибавокъ къ феерверочнымъ составамъ взяли мы еще два горшка смолы.
Такимъ образомъ всѣмъ снабдившись, пошли по закатѣ солнца въ помянутую деревню, умѣренная ночная темнота способствовала намъ къ исполненію нашего предпріятія. Идолъ стоялъ на прежнемъ мѣстѣ, а въ деревнѣ находились всѣ въ глубокомъ снѣ, выключая, что въ шалашѣ, въ коемъ я жрецовъ видѣлъ еще не спали. Мы опасаясь того, чтобы они намъ не помѣшали, вздумали было, отнесши идола въ лѣсъ, тамъ исполнить свое предпріятіе; но сіе должно было за тяжелиною сей статуи оставить. Капитанъ Рихардсонъ совѣтовалъ зажечь шалашъ, и не выпуская находившихся въ немъ Татаръ, побить ихъ до смерти; но я не согласуясь на такое кровопролитіе, вздумалъ здѣлать свидѣтельми сокрушаемаго нами ихъ идола, и для того подошедъ къ дверямъ; началъ стучаться. На стукъ нашъ выскочилъ изъ шалаша Татаринъ, коего мы схватя тотчасъ связали, и положа ему въ ротъ кляпъ, отнесли предъ идола. Между тѣмъ, нѣсколько по томъ спустя, вышелъ другой, и имѣлъ ту же участь. На вторичной нашъ стукъ, вышли еще двое, съ коими поступили мы также, какъ съ ихъ товарищами. Къ оставшимъ въ шалашѣ бросили гранату, и такъ въ немъ надымили, что не привычные къ пороху Татара попадали на землю, и безъ всякой обороны дались намъ вязать себя.
Слуга мой, коего я взялъ съ собою, отводилъ и клалъ ихъ одного подлѣ другаго лицами прямо къ идолу. По окончаніи сей церемоніи принялись мы за идола, облили его и все платье смолою, набили ему въ ротъ, уши и въ глаза пороху, и феерверчныхъ составовъ; и обрывши со всѣхъ сторонѣ соломою, подняли жрецовъ и жертвоприносителей онаго, коихъ увѣряя въ тлѣнности мнимаго ими Бога, зажгли его со всѣхъ сторонъ. Пожаръ начался безъ всякаго шуму, сколь же скоро дошло до пороху и феерверчныхъ составовъ, то начало статую рвать, и здѣлало изъ нее дурной и безобразной обрубокъ. А. чтобы стоявшіе свидѣтели сего крушенія въ огонь не побросались, и съ идоломъ своимъ не згорѣли, что весьма, могло статься, то принуждены мы были дотла зжечъ сію статую.
Тѣмъ окончавши свое предпріятіе возвратились въ городѣ въ самое то время, какъ дорожніе наши къ отъѣзду приготовляться начали, а по тому, что мы между собирающимися въ дорогу перьвые были, не можно было и догадаться, что идольскому сокрушенію мы притчиною. А хотя насъ въ томъ никто и не подозрѣвалъ, однакожъ сія проказа добромъ не кончилась; ибо по выѣздѣ нашемъ изъ города собралось предъ стѣны онаго великое множество Татаръ, и приступая къ воеводѣ, требовали отъ него, чтобъ онъ выдалъ имъ виноватаго, и угрожая наглымъ образомъ, хотѣли напасть на Христіанъ, заклинаясь единодушно отмстить всѣмъ за учиненную Хамхитонгу, живущему въ солнцѣ, непростительную обиду.
Многолюдствомъ ихъ устрашенной воевода стирался ласкою успокоить бунтующихъ, и увѣря, что въ ту ночь ни одинъ команды его салдатъ за городѣ не выхаживалъ, отвелъ ихъ отъ себя, а наконецъ успокоилъ ихъ тѣмъ, что обратилъ всю сію вину на насъ. Такое предложеніе успокоило на нѣсколько Татаръ, а воевода обѣщаясь имъ послать за нами, и возвратить виноватаго, приказалъ имъ во ожиданіи онаго итти въ свои жилища. Собравшаяся Чудь была тѣмъ весьма довольна. Городской же командиръ прислалъ къ намъ разсыльщика съ приказаніемъ, чтобы караванъ какъ возможно поскорѣе убрался въ какую нибудь крѣпость, и тамъ бы до тѣхъ поръ пробылъ, пока Татара со всѣмъ успокоятся.