Сіе благоразумное воеводское приказаніе побудило насъ день и ночь продолжать путь спой, и бытъ во всегдашней отъ нападенія непріятелей нашихъ готовности: виноватымъ же никто изъ насъ не признавался. На третей день форсированнаго нами маршу, увидѣли мы позади себя великую пыль, а къ вечеру по другую сторону озера, близъ котораго мы тогда ѣхали, множество конницы. На другой день по томъ съѣхались мы съ непріятелями нашими весьма близко, для него и остановились въ выгодномъ для насъ мѣсто, на рѣкѣ Удѣ. По одну сторону находились у насъ горы, по другую болото, а позади густой лѣсѣ, изо котораго здѣлали себѣ засѣку.
И только успѣли такимъ образомъ укрѣпиться, какъ прислали къ намъ оступившіе насъ Татары своихъ посланныхъ, и требовали выдачи обидившаго ихъ Хамхитонгу, дабы принести его за такое дерзновеніе на жертву ихъ идолу, устращивая при томъ, естьли мы винныхъ не выдадимъ, побрать всѣхъ насъ въ полонъ. Весь караванъ дивился такому ихъ требованію и безпутнымъ угрозамъ, и увѣряя въ невинности своей Татарскихъ посланцовъ, отвѣтствовали, что до тѣхъ поръ будемъ защищаться, пока силы нашей станетъ. Татара будучи тѣмъ не довольны, начали насъ атаковать; но укрѣпленное натурою мѣсто, не допустило ихъ ворваться въ нашъ корпусъ. Между тѣмъ подъѣхалъ къ караванному командиру провожающей насъ казакъ и прося за труды, увѣрялъ его, что онъ можетъ обратить непріятелей нашихъ къ Селенгинску. Мы обѣщались дать ему за то довольную плату; а казакъ схватя лукъ и стрѣлы поскакалъ въ поле, и объѣхавши стороною вмѣшался въ Татарскую шайку.
А понеже онъ былъ самъ изъ Татаръ, то разумѣлъ языкъ ихъ такъ, какъ и Руской. Татары увидѣвши его, тотчасъ схватили, и стали спрашивать, откуда онъ ѣдетъ. Казакъ сказался посланнымъ отъ воеводы въ Селенгинскъ, съ тѣмъ, чтобы остеречь живущихъ тамъ Татаръ, отъ нѣкоторыхъ бездѣльниковъ сокрушившихъ Хамхитонгу, и намѣрившихся тамъ зжечь другаго Татарскаго идола, Шализара называемаго. Татара услышавши о томъ, здѣлали ужасной вой, и оборотясь поскакали въ Селенгинскъ, а казакъ возвратился къ намъ въ караванъ, и получилъ за выдумку свою довольную плату.
Симъ казацкимъ вымысломъ, отъ крайней опасности избавившись, пріѣхали мы на конецъ въ городъ Россійскимъ гарнизономъ снабдѣнной. Тамъ отдыхали отъ понесенныхъ во время безпокойнаго нашего пути трудовъ цѣлые 5 дней, и въ разсужденіи того, что должно было переѣзжать еще великую степь, купили мы себѣ полатки, да для запасу взяли 16 телѣгъ изъ коихъ составляя вагенбургъ, въ покоѣ, спали въ своемъ лагерѣ; а наконецъ пріѣхали въ Тобольскъ, главной Сибирской городъ, гдѣ и принужденъ я былъ сверьхъ моего чаянія прожить долгое время. Въ сей городѣ прибыли мы изъ Пекина въ девятой мѣсяцъ.
По пріѣздѣ нашемъ въ Тобольскъ, наступила прежестокая зима. Весь караванъ отправился въ Москву, а я съ товарищемъ своимъ, въ разсужденіи того, что мнѣ тамъ дѣлать нѣчего было, остался въ Сибирѣ, и помышляя о своемъ отечествѣ, положилъ ѣхать при наступленіи весны къ городу Архангельскому. Такимъ образомъ находился я съ климатомъ моего острова со всѣмъ въ противномъ мѣстѣ. Тамъ не было мнѣ и въ платьѣ нужды, здѣсь же принужденъ здѣлать себѣ двѣ фуфайки, камзолъ и длинной кафтанъ; а все оное подбить мѣхомъ. Аглинской каминъ будучи не въ состояніи съ рускимъ холодомъ бороться, мнѣ былъ не надобенъ, а довольствовался я хотя въ самомъ дѣлѣ и неудѣльною, однакожъ теплою рускою печью.
Зимнее время препроводилъ я тамъ безъ всякой скуки, по тому что помянутой Шотландской купецъ, а Московской житель познакомилъ меня съ Тобольскими обывателями, а особливо съ нѣкоторымъ тогда въ сей городъ сосланнымъ до сего весьма знатнымъ, а при томъ разумнымъ человѣкомъ. Онъ разсказалъ мнѣ свою исторію. Нещастіе его было мнѣ весьма чувствительно. Я сказывалъ ему и о своихъ приключеніяхъ; а какъ дошла рѣчь до того, что я нѣкогда былъ самовластнымъ правителемъ, то онъ сперьва тому весьма дивился; а по томъ по изъясненіи всѣхъ до того касающихся обстоятельствѣ, здѣлалась ему сказка моя пріятною. Такимъ образомъ препровождали мы свою скуку; а на конецъ съ симъ нещастнымъ человѣкомъ такъ я подружился, что крайне не хотѣлось мнѣ съ нимъ разстаться, и естьлибъ несобственное его упрямство препятствовало, то бы я конечно избавилъ его отъ заключенія. Но сей въ свѣтѣ искусившейся нещастливецъ и слышать о томъ не хотѣлъ, чтобы ему еще во оной пуститься.
Нѣкогда будучи въ цѣлой компаніи, гдѣ и онъ находился, разсказывалъ я свою новость, коею всѣ были весьма довольны; а особливо, когда дошло мнѣ говорить о бывшемъ моемъ на острову самовластіи, то сей разумной мужъ вздохнувши, сказалъ на то, что подлинное величество человѣка состоитъ во владѣніи самимъ собою, и въ пріобрѣтеніи самовластія надо страстьми своими что онъ по уединеніи своемъ находитъ больше благополучія, нежели его имѣлъ, находясь въ знатномъ достоинствѣ; и что по его мнѣнію вышняя степень разума человѣческаго есть умѣніе умѣрять свои желанія и страсти, и располагать оныя по тому состоянію, въ кое насъ всевышнее провидѣніи преобразить за благо разсудить.
Въ перьвые дни моего здѣсь пребыванія; продолжалъ онъ рѣчь свою, мнимое нещастіе было мнѣ несносно, рвалъ на себѣ полосы, дралъ платье; словомъ, я былъ человѣкъ отчаянной, но по прошествіи нѣкотораго времени, разумныя разсужденія побудили меня войти въ разборъ самаго себя и всѣхъ окружающихъ меня предмѣтовъ. Разумъ мой, получившей волю разбирать подробность жизни и свойство помощи отъ свѣта заимствующей, показалъ мнѣ путь къ достиженію вещественнаго благоденствія, независящаго отъ ударовъ судьбы и сходствующаго съ общимъ всѣхъ намѣреніемъ; помощію его въ короткое время понялъ я, что здоровой воздухъ сего мѣста, простая пища для содержанія жизни; для прикрытія тѣла отъ безпокоющаго насъ воздуха, способное платье, вольность мыслей, необходимыя тѣлодвиженія, могутъ подать больше способовъ къ удовольствію моего человѣчества, нежели коварная свѣтская политика, въ вихряхъ которой напередъ сего я находился. Правда, что знать, великомочіе, богатство и отъ того произходящія удовольствія, коихъ напередъ сего имѣлъ съ излишествомъ, могутъ намъ произвесть тысячу пріятностей: но всѣ сіи веселостей источники имѣютъ ужасное вліяніе на мерскія наши страсти, и угобждая, такъ сказать наше славолюбіе, надмѣнность, скупость, сластолюбіе дѣлаютъ насъ только порочными. А сіе сходствуетъ ли съ дарованіями украшающаго разумнаго человѣка? и съ добродѣтельми приличествующими доброму Христіанину. Лишенъ же нынѣ будучи всѣхъ пороками избыточествующихъ щастіевъ, отдаленъ отъ пустаго его блистанія, взираю на него съ настоящей стороны темноты его и совершенно увѣренъ, что не сіе ослѣпленіе, но единая добродѣтель дѣлаетъ человѣка разумнымъ, великимъ и богатымъ, приготовляетъ его къ наслажденію вѣчныхъ благоденствіевъ. Въ таковыхъ мысляхъ, говорилъ онъ, нахожусь я въ сей пустынѣ щастливѣе всѣхъ моихъ непріятелей, хотя въ совершенномъ владѣніи богатствъ и достоинствъ моихъ живущихъ, и по тому спокойными себя почитающихъ, что получили то, чего я лишась нахожусь ихъ щастливѣе.
Вы можетъ быть, государь мой, прибавилъ онъ къ тому, подумаете, что я уже принужденъ, и притворно вхожу въ такія разсужденія, дабы облегчить состояніе, всѣми бѣднымъ называемое. Но по чести васъ увѣряю, что естьлибъ меня во всѣ мои достоинства возвратить вздумали, то бы конечно оные охотно не принялъ, ибо такую чрезвычайную мыслей перемѣну уподобляю я бездѣльству, отъ тѣлеснаго заключенія уже избавившемуся человѣку, кой вкусъ небесныхъ благъ, желаетъ возвратиться къ тлѣнной человѣческой жизни.
Хотя я прежде сего былъ и самъ нѣкоторой властитель, какъ уже о томъ и объявлялъ вамъ, говорилъ я сему разумному; однакожъ, что до васъ принадлежитъ, то вы не только въ бывшей моей власти со мною равняетесь, но еще меня и превосходите, по тому что одержавшей побѣду надъ бунтующимъ страстьми своими и покорившей волю свою разуму, заслуживаетъ имя побѣдителя больше, нежели сокрушитель многихъ стѣнъ города ограждающихъ. Но покорно прошу, государь мой, позвольте мнѣ спросить васъ, будете ли тогда таковыжъ, каковы вы теперь есть, когда позволится намъ оставить сіе уединеніе. Надлежитъ прилѣжно о семъ подумать, отвѣчалъ онъ, чтобы порядочнымъ отвѣтомъ удовольствовать ваше желаніе. Ни что въ свѣтѣ не можетъ побудить меня къ старанію о избавленіи отъ моей неволи, кромѣ двухъ слѣдующихъ причинъ, а именно: Удовольствіе видѣть моихъ родственниковъ, и желаніе жить въ лутшемъ, нежели въ здѣшнемъ мѣстѣ, а безъ того божусь вамъ, что естьлибъ мой Монархъ вздумавъ возставить меня на высоту прежняго моего достоинства и въ сопряженное со онымъ безпокойствіе, то бы я не вздумалъ бросить сіи дикія мѣста, сіи степи и сіи замерзлыя навсегда воды, для пустого блистанія чести и богатства; словомъ, я ни за что не перемѣню своего состоянія.