"Я плюю на мочальный вѣкъ кастратовъ, не годный ни на что другое, какъ пережевывать дѣянія древности... Сила его лона изсякла, теперь пивныя дрожжи должны помогать продолженію человѣческаго рода... Они засовываютъ двери отъ здоровой природы пошлыми условностями, у нихъ не хватаетъ духа стаканъ до дна выпить... Нѣтъ! я не въ силахъ объ этомъ думать!-- Я долженъ сдавить свое тѣло корсетомъ, зашнуровать свою волю законами. То, что могло бы взмахнуть орлинымъ полетомъ, благодаря закону, ползетъ, какъ улитка. Законъ еще не создалъ ни одного великаго человѣка, гиганты и крайности порождаются свободой"... Такъ благородный разбойникъ Карлъ Моръ, исходя изъ печальныхъ наблюденій надъ современнымъ ему "чернильнымъ вѣкомъ", смѣло дѣлалъ общій выводъ: человѣкъ имѣетъ право преступать все, что регулируетъ отношенія людей между собою, и стремиться къ величію въ добродѣтели или въ порокѣ,-- это уже все равно, лишь бы не оставаться посредственностью.
Сорокъ лѣтъ позднѣе другой, болѣе могучій и привлекательный преступникъ, Манфредъ, снова съ неизъяснимымъ презрѣніемъ отзывается о людяхъ. "Такъ сильна былъ моя любовь въ одиночеству,-- говоритъ онъ,-- что, если на моемъ пути встрѣчались люди, быть братомъ которыхъ мнѣ непріятно было, я чувствовалъ себя униженнымъ; я становился такимъ же созданіемъ изъ грязи, какъ они". "Въ юности моей,-- говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ,-- и у меня были земныя иллюзіи и благородные порывы! Мнѣ хотѣлось овладѣть душою людей, быть маякомъ для народовъ... Это время прошло; мои мысли погибли отъ собственной чрезмѣрности... Я не могъ обуздать свою природу; ибо, чтобы повелѣвать, нужно сначала повиноваться, льстить и требовать, подстерегать случаи, разбрасываться, чтобы всюду поспѣть, и привыкнуть измѣнять истинѣ; вотъ какъ достигается господство надъ низкими и трусливыми умами, а таково большинство людей. Я считалъ ниже себя принадлежать въ стаѣ волковъ, хотя бы для того, чтобы управлять ею. Левъ живетъ одинъ; я подобенъ льву". Здѣсь низкія качества людей не пріурочивается къ какому-нибудь времени, но извѣстно, какія мѣстныя явленія опредѣленной эпохи воспитали разочарованный пессимизмъ Манфреда.
Еще черезъ полстолѣтія новый врагъ толпы мечетъ въ нее еще болѣе жестокіе громы: "ничто иное, какъ именно масса, большинство, проклятое компактное большинство отравляетъ источники нашей духовной жизни и зачумляетъ подъ нами почву... Отвратительная ложь -- мнѣніе, будто масса, толпа составляетъ ядро народа, даже тожественна съ народомъ, будто обыкновенный человѣкъ, этотъ нашъ невѣжественный, духовно незрѣлый собратъ имѣетъ такое же право произносить сужденіе, господствовать и управлять, какъ и немногіе благородные и свободные по духу... Это не болѣе, какъ газетная ложь. Толпа только сырой матеріалъ, изъ котораго мы, лучшіе, еще должны создать народъ"...
Раньше Ибсена, Байрона, Шиллера такое же ожесточеніе противъ толпы, ея инстинктовъ и идеаловъ мы можемъ найти у Мольера, у Шекспира и у многихъ другихъ великихъ представителей человѣчества. И кто возьмется утверждать, что они неправы? Легко указать, но трудно во всемъ объемѣ оцѣнить то зло, которое каждый изъ нихъ перенесъ отъ ограниченности, грубости, порочности и деспотизма "компактнаго большинства". Это настолько общеизвѣстно, что даже не стоитъ приводить фактовъ. Но въ этихъ вѣчно повторяющихся обвиненіяхъ есть сторона, на которую какъ-то не обращаютъ вниманія: всякій, кто бросаетъ презрительное слово толпѣ окружающихъ людей, долженъ былъ бы прибавлять: "отъ нихъ же первый есмь азъ". Ибо нѣтъ никого, не исключая и величайшихъ геніевъ, кто бы въ извѣстныхъ случаяхъ не увеличивалъ собою толпы и не долженъ былъ бы въ извѣстной мѣрѣ взять на себя отвѣтственность за ея дурныя качества и неразумные поступки. Про кого можно сказать, что онъ никогда не присоединялъ своего голоса къ несправедливому общественному приговору, не поддавался корыстнымъ или себялюбивымъ инстинктамъ, не кадилъ злой силѣ, не усиливалъ гнета надъ чужою личностью? Пушкинъ, съ такой силой противоставившій поэта толпѣ, въ другомъ мѣстѣ признаетъ, что въ извѣстныхъ условіяхъ "среди дѣтей ничтожныхъ міра быть можетъ всѣхъ ничтожнѣй онъ". Кромѣ того, не надо вовсе быть геніемъ или поэтомъ, чтобы испытывать на себѣ несправедливый общественный гнетъ. Въ этой презрѣнной, безымянной толпѣ врядъ-ли найдется хоть одинъ "ничтожный міра", который бы не имѣлъ какого-нибудь основанія противополагать себя окружающей его средѣ, не имѣлъ бы права жаловаться на непониманіе его лучшихъ чувствъ и благороднѣйшихъ порывовъ. Такимъ образомъ, нельзя дѣлить человѣчество на людей толпы и людей, стоящихъ выше толпы. Между самыми высокими индивидуумами и самыми ординарными смертными разница не качественная, а только количественная. Всѣ въ большей или меньшей степени, какъ личности, страдаютъ отъ слѣпого насилія общества, а какъ члены такового, заставляютъ страдать другихъ.
Поэтому въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ, когда человѣкъ выражаетъ презрѣніе къ низменной толпѣ, отсюда еще нельзя заключать, что онъ стоитъ выше нея. XIX вѣкъ пріучилъ насъ подозрительно относиться къ высокомѣрнымъ позамъ многочисленныхъ подражателей Манфреда, ибо его загадочная мрачность и красивая поза оказались весьма удобными для тѣхъ, кто хотѣлъ замаскировать свое убожество и спекулировать на легковѣріе этой самой толпы. Такое переодѣваніе, всегда корыстное, но невсегда сознательное, особенно часто практиковалось и донынѣ практикуется въ средѣ парижской литературной богемы. Молодые люди, не всегда лишенные таланта, но въ силу историческихъ условій не вовлеченные въ потокъ общественной жизни, расточаютъ свою молодость по бульварамъ, по кабачкамъ, по альковамъ кокотокъ; когда же наступаетъ неизбѣжная реакція, когда тѣло и душа износятся, когда расшатанные нервы сопровождаютъ всѣ привычныя радости болѣзненными ощущеніями, тогда наступаетъ роль философіи: міръ устроенъ самымъ отвратительнымъ образомъ, дьяволъ -- или Ариманъ, какъ теперь любятъ говорить -- засадилъ его сплошь "цвѣтами зла", человѣчество есть скопище идіотовъ, надъ которыми возвышается нѣсколько лучезарныхъ геніевъ; послѣдніе въ силу своего одиночества всегда несчастны, но за то они награждены привилегіей свободы отъ всѣхъ обязательствъ по отношенію къ обществу и ко всѣмъ людямъ въ отдѣльности; ихъ "страсти" и пороки это стихійныя силы, для которыхъ не существуетъ запретовъ и ограниченій. Классическій литературный типъ такого геніальнаго дебошира мы имѣемъ въ Ролла, а въ дѣйствительной жизни, начиная съ Боделера, имя имъ легіонъ.
Съ конца 80-хъ годовъ, отчасти въ подражаніе Парижу, отчасти подъ вліяніемъ Ничше, появилась небольшая кучка спившихся Манфредовъ въ Берлинѣ и въ скандинавскихъ столицахъ. Волна эта дошла и до Петербурга, но уже совсѣмъ въ каррикатурной формѣ: нѣсколько лѣтъ тому назадъ, говорятъ, можно было встрѣтить гимназистовъ, которые увлекались стихами г-жи Гиппіусъ и увѣряли, что у нихъ "страшно порочная душа", откуда, конечно, слѣдовало заключеніе, что они геніальны въ мѣру своей порочности. Но у насъ не нашлось ни одного хоть мало-мальски талантливаго художника, который бы далъ свое имя этой импортированной порочности душъ. Польской литературѣ въ этомъ отношеніи больше повезло,-- у нея есть писатель, соединяющій несомнѣнно недюжинный талантъ съ исковерканнымъ психическимъ и умственнымъ складомъ. Въ сокращенномъ масштабѣ о немъ можно бы было бы сказать то, что аббатъ говоритъ о томъ же Манфредѣ: "Этотъ человѣкъ могъ бы быть благороднымъ существомъ. Каковъ онъ есть,-- это хаосъ, достойный удивленія, смѣсь свѣта и тѣни, генія и праха, страстей и возвышенныхъ мыслей"...
Въ Варшавѣ въ настоящее время, быть можетъ, никого изъ польскихъ писателей не называютъ такъ часто, какъ Станислава Пшибышевскаго, одни съ восторгомъ, другіе съ ожесточеніемъ. Его именемъ обозначается цѣлое направленіе, которое выходитъ за предѣлы литературы и становится общественнымъ, ибо требуетъ подчиненія жизни искусству. Объ его личной жизни циркулируютъ самыя невѣроятныя легенды, а онъ не только не старается ихъ разсѣять, но въ своихъ произведеніяхъ даетъ имъ теоретическое оправданіе и такимъ образомъ поддерживаетъ возможность имъ вѣрить. "Художникъ,-- говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ ("Na drogach dnszy"),-- который жалуется, что, разбрасывая сокровища своего духа, пятнаетъ свою душу прикосновеніемъ къ толпѣ, переступилъ священный порогъ, но ошибается. Человѣкъ, не признающій никакихъ законовъ, стоящій выше толпы, выше міра, не можетъ быть запятнанъ". Проявляющееся здѣсь самомнѣніе могло бы вызвать только улыбку, если бы оно не искало основанія въ отрицаніи всѣхъ нормъ человѣческаго общежитія. Съ этой стороны его произведенія возбуждаютъ нападки не только филистерски-ограниченныхъ моралистовъ, мѣряющихъ все выходящее изъ ряда вонъ традиціоннымъ шаблономъ, но и такихъ писателей, которые принадлежатъ къ наиболѣе передовымъ элементамъ польскаго общества, какъ по своему общественному направленію, такъ и по своимъ литературнымъ вкусамъ. Извѣстный и русскимъ читателямъ видный литераторъ Андрей Немоевскій, котораго нельзя упрекнуть ни въ пансіонскихъ взглядахъ на мораль, ни въ несочувствіи новымъ теченіямъ въ искусствѣ, недавно обратился къ Пшибышевскому {"Glos", 1902, No 6} съ такой жестокой апострофой, какую рѣдко можно встрѣтить въ литературѣ. Это искренній крикъ негодованія и горечи. А. Немоевскій упрекаетъ Пшибышевскаго въ томъ, что, считая порочность истиннымъ признакомъ артистической души, онъ не только не претендовалъ на распространенные скандальные слухи о его личной жизни, но даже самъ заботился объ ихъ усиленіи. "Однажды,-- пишетъ онъ,-- тебѣ было доказано даже, что ты не совершилъ той гадости, надъ совершеніемъ которой ты сокрушался... И если прежде честью считалось названіе порядочнаго человѣка, теперь пьяница и негодяй стали почетными титулами... Ты опоганилъ все, до чего прикасался. Опоганилъ каждаго юношу, котораго бралъ подъ свою опеку, опоганилъ каждую женщину, къ которой ты приближался, опоганилъ новое литературное направленіе, жрецомъ котораго ты самозванно называлъ себя. Ты опоганилъ достоинство писателя... Ты навязывалъ публикѣ тайны своей частной жизни, а поэтому ты теперь не имѣешь права приказывать людямъ молчать... Въ своихъ манифестахъ ты выбросилъ этику изъ искусства. Нѣтъ, ты хотѣлъ выбросить этику изъ жизни артиста! Твоя литература должна была только служить оправданіемъ твоей жизни. Ты создалъ какъ бы "теорію скандала"... Безсильна и безплодна когорта тѣхъ свихнувшихся людей, которые окружаютъ тебя. Много бляги, много шутовства, много надруганія надъ работой другихъ, а дѣла слишкомъ мало... Новое направленіе -- это не они"...
На этотъ горячій протестъ обидѣлись, правда, поклонники Пшибышевскаго, но онъ самъ остался нѣмъ, хотя, вѣроятно, не глухъ.
Мы привели эти инкриминаціи не съ тѣмъ, чтобы разбираться въ подробностяхъ личной жизни разсматриваемаго писателя, не съ тѣмъ также, чтобы оцѣнивать его вліяніе на общественную нравственность,-- эти факты лежатъ за предѣлами литературы и не могутъ быть провѣрены литературными средствами,-- намъ хотѣлось только показать, что дѣятельность Пшибышевскаго не есть явленіе, черезъ которое, по выраженію Немоевскаго, "можно перейти къ порядку дня" при изученіи современной польской литературы, что она во всякомъ случаѣ вызываетъ интересъ и требуетъ вниманія, такъ какъ серьезно затрогиваетъ общественную психологію. Мы постараемся прослѣдить, подъ какими условіями сложилось это своеобразное явленіе, поскольку, конечно, для этого можно найти матеріалъ въ литературѣ. Часто намъ поневолѣ придется ограничиться догадками, гипотезами и аналогіями.
Разочарованные герои романтизма обыкновенно къ двадцати годамъ уже постигали безсмысленность и тщету жизни, презирали человѣчество и "хладнымъ умомъ" похожи были на старцевъ, истрепанныхъ бурями и какою-то "борьбою". Пшибышевскій тоже еще совсѣмъ молодымъ человѣкомъ дошелъ до презрѣнія къ людямъ, потерялъ вѣру въ общественный прогрессъ, въ общее и даже личное счастье, сохранивъ впрочемъ вѣру въ наслажденіе. Онъ выступилъ на литературное поприще десять лѣтъ тому назадъ, когда ему не было еще и 25 лѣтъ, и сразу опредѣлилъ себя совершенно такимъ, каковъ онъ и въ настоящую минуту. Условія его молодости имѣютъ рѣшающее значеніе для его психическаго склада, и поэтому нельзя не остановиться на нихъ. Онъ родился въ прусской части Польши, недалеко отъ русской границы. "Отецъ мой,-- пишетъ онъ самъ въ одной автобіографической замѣткѣ { Br. Zygmund Leser, "Nenrastenicy w literatürze. Lwow, 1900.},-- былъ сельскимъ учителемъ, въ неустанной борьбѣ съ нуждой... Мать необыкновенно музыкальная и святая женщина". Отъ нея сынъ унаслѣдовалъ утонченную впечатлительность и настоящій музыкальный талантъ, которому онъ, къ сожалѣнію, не посвятилъ себя. У дѣтей помѣщиковъ, если они росли въ деревнѣ, обыкновенно сохраняются самыя свѣтлыя воспоминанія о просторѣ родныхъ полей, о близости въ природѣ, вторая часто надѣляетъ ихъ на всю жизнь запасомъ поэтическихъ впечатлѣній. Крестьянскія дѣти также нерѣдко выносятъ источникъ радости изъ воспоминаній о запахѣ свѣже вспаханной земли,-- о традиціонномъ, стройномъ укладѣ жизни, о таинственномъ мірѣ народной фантазіи. Для Пшибышевскаго, сына полуинтеллигентнаго пролетарія, связаннаго съ деревней только проклятою необходимостью существовать, дѣтство было только рядомъ диссонансовъ. Къ этому присоединялись, повидимому, нелады между родителями, какъ можно заключить изъ перваго романа Пшибышевскаго, имѣющаго много автобіографическихъ элементовъ ("Totenmesse"). Кромѣ того, самая природа его родного угла, бѣдная, однообразная, унылая, народъ, пригнетенный вѣковымъ гнетомъ, обезсиленный духовно, суевѣрный, лишенный энергіи во всему, кромѣ упорнаго, безкорыстнаго труда надъ родными песками и болотами,-- вотъ обстановка, которая съ первыхъ лѣтъ наполняла душу будущаго сверхчеловѣка стихійною тоскою и безнадежностью. Онъ самъ въ одномъ мѣстѣ ("Z gleby Knjawskiej") такъ описываетъ свои родимыя мѣста и впечатлѣніе, которое они оставили въ немъ: