Черезъ годъ, никакъ не позже, по окончаніи курса богословія, донъ Карлино получилъ бы возможность совершить мессу. Графъ Мауриціо, владѣлецъ великолѣпнѣйшаго дворца въ Качилаго, человѣкъ вліятельный, камергеръ папы {Разсказъ относится до нашихъ дней.}, обѣщалъ лично отрекомендовать юношу мѣстному архіепископу. Можно себѣ вообразить съ какимъ нетерпѣніемъ ожидало приближенія этого событія все семейство Мальгаши, не останавливавшееся ни передъ какими жертвами, чтобы только достойно подготовить донъ-Карлино къ духовной карьерѣ. Онъ былъ предпослѣдній изъ пяти дѣтей у отца. Трое были мужскаго пола, двое женскаго. Послѣднія славились своимъ безобразіемъ, пользовались прозваніемъ "двухъ смертныхъ грѣховъ"; и конечно, никакому деревянному чурбану никогда во вѣки вѣковъ не вздумалось бы жениться ни на которой изъ нихъ. Мать давно уже умерла; но отецъ былъ живъ. Онъ былъ мужичина крупный, строгій и грубый, привыкшій ругательски орать на своихъ муловъ, и невыносившій ослушанія.
Мальгаши торговали рисомъ, и другими зерновыми хлѣбами на базарахъ Монцы, Лекко и Санта-Маріа. Но, частію вслѣдствіе нѣкоторыхъ семейныхъ несогласій, частію по упрямству старика, который знать не хотѣлъ новыхъ порядковъ, немного по причинѣ разроставшейся американской конкурренціи, дѣла за послѣднее время шли плохо, и приходилось вынимать изъ кубышки гроши, отложенные на черный день.
Старикъ теперь часто бывалъ дома; обыкновенно онъ задумчиво сидѣлъ съ потухшей трубкой въ зубахъ въ обширной кухнѣ, передъ очагомъ, на которомъ всегда кипѣла или разогрѣвалась похлебка, на случай, если кто изъ домашнихъ вернется домой и захочетъ ѣсть. Потому что мущины возвращались домой во всякое время дня и ночи, во всякую погоду и непогоду. Подъѣдутъ ко двору, отпрягутъ лошадей, перетащатъ мѣшки изъ телегъ въ сарай, съѣдятъ чашку похлебки, да кусокъ мяса съ томатомъ, запьютъ ѣду бутылкой вина, завалятся спать и захрапятъ на мѣшкахъ въ углу, иногда не раздѣваясь и не снявъ даже сапоговъ. Иногда на старика находила блажь; онъ требовалъ, чтобы ему отдали отчетъ, показали росписки и счеты; тогда между отцомъ и сыновьями начиналась музыка, которую далеко нельзя было назвать гармоничной. Онъ былъ подозрителенъ, скупъ, придирчивъ. Они дерзки, падки до вина; часто просто пьяны. Всѣ они надѣляли другъ друга самыми, что ни на есть непечатными титулами, орали, и наконецъ, начинали размахивать кулаками съ довольно опасной энергіей. Тогда считали необходимымъ вмѣшаться въ концертъ Тана и Гита, двѣ "родныя сестры смертнаго грѣха". Дѣвки голосили кларнетомъ и флейтой. Гамъ долеталъ до комнатки верхняго этажа, въ которой донъ Карлино силился согласовать доводы С. Ѳомы съ философіей Аристотеля. Старая бабушка Меренціана просыпалась отъ шума. Бабушкѣ было 80 лѣтъ; душевная она была старушка, любящая и богобоязненная; семья только ею еще и держалась, какъ держится иногда старый разваливающійся башмакъ, благодаря тому, что не,лопнула одна, но зато лучшая, дратва.
Съ тѣхъ поръ, какъ дѣла пошли подъ гору, можно сказать, что въ домѣ никто покоя не зналъ. Женщины, чуткія на предчувствія, предвидѣли близость горькой нужды, и съ ужасомъ помышляли о томъ, что съ ними станется, когда, похоронивъ своихъ стариковъ, имъ придется жить Христа ради на хлѣбахъ у Бисто и Джакомо. Къ счастію, у нихъ былъ еще третій братъ, донъ-Карлино. Считалось дѣломъ рѣшенымъ, что когда его посвятятъ въ попы, и поставятъ на мѣсто, то одна изъ сестеръ переѣдетъ жить къ нему въ домъ, чтобы заниматься хозяйствомъ. Подразумѣвалось, что, спустя нѣсколько времени, и другая сестра переберется къ нему же.
Никто не могъ сказать, чтобы донъ-Карлино не былъ даровитъ, либо неученъ, никто не могъ упрекнуть его въ недостаткѣ усердія къ своему дѣлу. Въ семинаріи его считали свѣтлой головой, особенно по части богословскихъ споровъ. Газета Civilta Cattolica напечатала нѣсколько его статей, замѣченныхъ внимательными читателями.
Для бабушки Меренціаны донъ-Карлино былъ самымъ великимъ на свѣтѣ человѣкомъ; она ему, какъ святому, была готова молиться. Съ самаго того дня, когда она начала вязать для него первую пару чулокъ изъ черной бѣли, до сегодняшняго дня, когда она вязала уже 34-ю пару такихъ чулокъ, у старухи не было на сердцѣ пущаго страха, какъ умереть, не успѣвъ помолиться у первой обѣдни, которую будетъ служить ея внукъ. По правдѣ сказать, не взирая на этотъ изнуряющій страхъ преждевременной кончины, бабушка, день за день, день за день, да и дожила до 80 лѣтъ, не зная ни лекаря, ни лекарства. А все-таки жизнь наша въ руцѣ Божіей, и длитъ ее Господь, когда жить не хочется, а возьметъ ее, когда умирать неохота. Дожить до этого желаннаго дня, то есть до будущей пасхи, пріобщиться святыхъ тайнъ изъ рукъ внука, осѣниться крестнымъ знаменіемъ въ церкви, когда онъ благословляетъ паству, и потомъ склонить голову передъ вѣчностію, заснуть навсегда -- это для нея не казалось смертію, а торжественнымъ вступленіемъ во врата рая. Блаженство есть цѣлебная трава, которую можно найти во-время и повсюду, надо только умѣть отличать ее отъ множества другихъ схожихъ съ нею травъ.
Бабушка была увѣрена, что нѣтъ на свѣтѣ человѣка, который такъ хорошо читалъ бы по латыни, какъ ея донъ-Карлино. Бѣдняга курато {Приходскій священникъ.}, выросшій и прожившій весь свой вѣкъ тоже въ старой вѣрѣ, не имѣлъ возможности даже прожевать латинскія слова, потому что у него всѣ зубы уже повыпали. Но ея внукъ сладостно распѣвалъ на этомъ языкѣ, словно зналъ весь требникъ наизусть.
А проповѣди! онъ нетолько сыпалъ обильно цитатами священнаго писанія -- словно у него всѣ карманы были полны текстами -- но доводилъ до слезъ даже тѣхъ, у кого въ груди на мѣстѣ сердца былъ вложень сухой каштанъ. Это было до того справедливо, что докторъ Делла-Рокка, закоснѣлый франмасонъ, который чуть не двадцать лѣтъ алтаря не видалъ, всегда приходилъ въ церковь слушать проповѣди донъ-Карлино, и любилъ вести съ нимъ философскіе споры. И юноша постоянно, какъ говорится, затыкалъ его за поясъ, потому что онъ былъ въ философіи чуть ли не сильнѣе самого Карло Биромео.
Вотъ какого мнѣнія о своемъ внукѣ была бабушка Меренціана. И чѣмъ только ни старалась она угодить ему! Когда онъ, во время вакансій, пріѣзжалъ мѣсяца на три, на четыре домой, ему каждое утро подавали чашку шоколату, нѣсколько ломтиковъ поджаренной булки, и кружочикъ свѣжаго-свѣжаго масла. Въ полдень для него всегда была готова тарелка супу, и куриное крылышко, и только для одного него ставилась на столѣ бутылка вина. А если Бисто или Джакомо начинали ворчать и сердиться на этого куроѣда, который никогда не помогалъ имъ перетаскивать мѣшки съ зерновымъ хлѣбомъ, то бабушка, энергично потрясая лентами своей повязки, возражала, что возиться съ огромными книгами, за которыми онъ сидѣлъ цѣлый день, куда труднѣе, чѣмъ нагружать возъ мѣшками съ рисомъ, и что если они, Бисто и Джакомо, утаптываютъ въ потѣ лица большую дорогу въ Бріанца, такъ и онъ въ свою очередь подготовляетъ добрымъ людямъ пути въ царствіе небесное и отмаливаетъ грѣхи ближняго.