-- Мы этому дѣлу непричинны, говорили чудринцы,-- намъ нужно оброкъ платить, скотину кормить.
-- Берите барду и кормите!
-- Дорого просишь больно. Это и животовъ не достанетъ кормить твоей бардой.
-- Не даромъ-ли вамъ отдавать? По пятиалтынному за бочку! Эка фигура! Выкусите-ко вотъ што....
-- Благодаримъ, да не на чемъ, ворчали чудринцы, начиная сердиться.-- При прежнемъ заводѣ, мы и все платили по пятиалтынному -- да не попрекали насъ, что даромъ беремъ; а у тебя по полтиннику,-- ну такъ и квась ее, а брать мы не согласны.
-- Ну, не согласны,-- такъ и чортъ съ вами. Ненужно.
-- Сквасишь,-- даромъ будешь давать, не возьмемъ, пророчили чудринцы.
-- Ладно, ладно -- проваливай, заключалъ Турбинъ, воображая, что Чудринцы хотятъ его надуть и въ бардѣ, на которую онъ, вслѣдствіе огромной распродажи, поднялъ цѣну съ 20 до 50 коп. за бочку, думая, что безъ барды чудринцу обойтись нельзя, такъ какъ вся его скотина была вскормлена на бардѣ, и зимою безъ барды не проживетъ; и чудринецъ, какъ ни бьется, а не минуетъ того, чтобы не заплатить по полтиннику. Но это соображеніе, какъ оказалось, принесло самый гадкій результатъ. Чудринцы, хоть съ трудомъ, но обошлись безъ барды. Барда же, оставалась не проданною и, каждый день вновь подбавляемая, кисла, въ своемъ тридцатипятисаженномъ, квадратномъ, вырытомъ въ землѣ и забранномъ бревнами бассейнѣ. Докисла до того, что Турбинъ, спуская постоянно цѣну и рѣшительно не имѣя покупателей, пригласилъ, наконецъ, даромъ брать ее; но чудринцы и даромъ не брали, потому что барда испортилась,-- обратилась изъ кормовъ въ отраву. Весною бассейнъ барды обратился въ бассейнъ червей; заразилъ окрестность удушающей, ядовитою вонью; потопилъ двухъ супоросыхъ свиней и двугодовалую телушку. За эти проказы барда была спущена въ прудъ и тамъ задушила всю рыбу.
Не имѣя возможности отдѣлаться отъ докучливости чудринцевъ, Турбинъ платилъ имъ виномъ, ставя ведро по 3 руб. 30. коп. Чудринцы продавали это вино своему виноторговцу по 2 р. 50 коп. за ведро и, вздыхая и почесывая затылки, говорили, что дорогая работа обходилась убыточнѣе дешевой. Нѣкоторые изъ нихъ, прожженные мужики, получали таки свое, но это случалось рѣдко и для этого нужно было хитрить, льстить и смѣшить Турбина, только тогда онъ выдавалъ деньгами или харчами. И какихъ штукъ не дѣлали для этого чудринцы! Одинъ изъ нихъ, служащій при кочегарѣ и продававшій своимъ чудринскимъ ^емлякамъ золу, которая была отдана ему въ безграничное пользованіе, долго выдумывалъ на какую бы ему штуку подняться, чтобы получить за разныя работы деньги, и, наконецъ придумалъ: написать Турбину письмо и подать при народѣ. Случилось это при мнѣ. Я съ женою и еще кое-кто изъ заводскихъ нѣмцевъ у Турбина пили чай; вдругъ является Никита, черный и грязный до невозможности, въ лаптяхъ и лохмотьяхъ.
-- Ты зачѣмъ лѣзешь дуракъ? вскричалъ Турбинъ. Но Никита, нимало не смущаясь грозными возгласами, помолился, отвѣсилъ всѣмъ по низкому поклону, пересчиталъ каждаго по имени и отечеству и обратился къ Турбину.