-- Послушай! Расважи ему Фадѣй Савельичъ!
-- Бѣды никакой нѣтъ, а только деньгу зашибить можно, началъ надсмотрщикъ и остановился. Я молчалъ.
-- Полно переминаться-то, Говори! кричалъ Турбинъ.
-- Что переминаться! Переминаться мнѣ нечего, и для васъ же конечно я самъ теперь человѣкъ семейный, жалованье-то мое пустое, живешь больше все въ долгъ. Ну да мнѣ нестолько достанется -- мнѣ пятую часть -- и будетъ, а то что вы дадите?
-- Полно тебѣ пересеменивать-то, говори по людски!
-- Погодите Алексѣй Ивановичъ! Это дѣло вкругъ пальца не обернуть. Видите ли что: теперь идетъ у насъ винокуреніе, хлѣба кладешь на заторъ законную пропорцію, а вѣдь можно бы тихонькото и прибавить немножко-то; ну, хоть, по чести, пудиковъ тридцать или сорокъ заторъ; -- вѣдь не мѣшаетъ, ей Богу не мѣшаетъ. Восемьдесятъ рублей акцизу въ день положишь, вмѣсто казеннаго, въ свой карманъ, а, какъ вы думаете?
-- Не знаю -- это дѣло не мое, отвѣтилъ я.
-- Нѣтъ, да вы скажите можно вѣдь устроить эту. штуку? толковалъ Фадѣй Савельичъ.
-- Можно-то, можно, да невыгодно вѣдь будетъ.
-- Какъ невыгодно., что бы? вѣдъ вы поймите, за это заводъ акциза не заплатитъ, какъ же невыгодно? тутъ, знаете, какой вамъ барышъ будетъ!