-- Это самое лучшее изъ отходящихъ отсюда судовъ? спросилъ полковникъ Сенъ-Джонъ, объясняясь кое-какъ по-италіянски и стоя наконецъ на палубѣ пароходца, казавшагося, не упоминая уже о прочихъ недостаткахъ его, не особенно годнымъ для плаванія.
-- Нѣтъ, хорошій пароходъ находится въ починкѣ; это маленькій!
Пассажирамъ оставалось лишь возложить всѣ надежды свои на это увѣреніе, потому что небо хмурилось, вѣтеръ дулъ противный, столъ состоялъ лишь изъ потроховъ и polenta, и все устройство было отвратительно. Къ счастію, бѣдняковъ находившихся на этомъ пароходѣ было не много. Былъ тамъ италіянскій офицеръ въ отпуску, нѣмецкій естествоиспытатель, путешествовавшій дешево и соблюдавшій экономію во многихъ предметахъ (особенно же въ стиркѣ своего бѣлья), и собраніе жидовскихъ, турецкихъ и мусульманскихъ купцовъ, которые всѣ были въ настоящее время очень грязны и должны были навѣрное заболѣть вскорѣ морскою болѣзнью.
San Giuseppe, по причинамъ извѣстнымъ только ему самому, стоялъ въ довольно далекомъ разстояніи отъ гавани, гдѣ къ нему подходили маленькія лодки, и вѣроятно, какъ полагать полковникъ Сенъ-Джонъ, онъ еще не принялъ на себя полный комплектъ страдальцевъ, ибо приближалась еще лодка, наполненная пассажирами, обратившими на себя всеобщее вниманіе и обѣщавшими быть болѣе пріятными спутниками, нежели всѣ дотолѣ видѣнные.
Представители обоихъ половъ находились, повидимому, въ равномъ количествѣ въ обществѣ десяти особъ, подымавшихся или подымаемыхъ поодиночкѣ, на пароходъ. Сначала появилась свита: камердинеръ, горничная и поваръ -- всѣ трое Французы, затѣмъ секретарь Нѣмецъ, и докторъ въ очкахъ, тоже должно-быть Нѣмецъ. За ними слѣдовала сама важвая особа, высокій русскій баринъ среднихъ лѣтъ, съ густыми сѣдыми усами, застегнутый на всѣ пуговицы, очевидно служившій въ военной службѣ. Больную жену его подняли на пароходъ на креслѣ, сидя въ которомъ, закутанная въ мѣха и въ шали, она напоминала нѣсколько исполинскую черную кошку; за нею слѣдовала еще другая горничная, происхожденіе которой трудно было опредѣлить, а наконецъ явилась и барышня, единственная дочь больной, высокая, бѣлокурая и очень хорошенькая дѣвушка лѣтъ двадцати. Monsieur Анелли, курьеръ, заключилъ собою шествіе, держа на рукахъ маленькую, мохнатую, бѣлую собачку, извѣстную въ семействѣ подъ именемъ Зозо, а потомъ втащили наверхъ и безчисленныя принадлежности путешествія, le gros bagage; мѣшки, туалетные ящики, аптечки, шали, подушки, самовары и всѣ снаряды неразлучные со знатнымъ русскимъ семействомъ путешествующимъ въ зимнее время, да еще къ тому же, съ цѣлью поправленія здоровья.
Князь Михаилъ Замятинъ только-что провелъ полгода на водахъ въ Луккѣ, и разказы о странствіяхъ его, сообщенные имъ въ этотъ же вечеръ полковнику Сенъ-Джону, выказали его человѣкомъ которому часто приходилось мѣнять за послѣднее время мѣста своего жительства, но которому не удалось измѣнить при этомъ настроеніе своего духа, томимаго опасеніями насчетъ жизни больной жены.
Много водъ испробовали они, у многихъ врачей спрашивали совѣта, но несмотря на все это князь Михаилъ не могъ не видѣть что жестокія страданія жены скорѣе усилились, нежели уменьшились, и что Анна Ѳедоровна была настолько слаба что не могла перейти изъ одной комнаты въ другую, и даже была не въ силахъ повернуть сама страницу въ книгѣ.
Сидѣлкой и неизмѣнною спутницей ея была, повидимому, единственная дочь ея, долго не появлявшаяся на палубѣ, по случаю удерживавшихъ ее обязанностей, а можетъ-статься и по случаю дурной погоды, ибо вѣтеръ готовился, казалось, обѣжать всѣ стороны компаса и затѣмъ покрыть скрипѣвшаго, и стенающаго San Giuseppe волнами и морскою пѣной.
Наконецъ, когда солнце выглянуло изъ-за тучъ, отецъ позвалъ княжну Вѣру на палубу. Г. Волленгауптъ, секретарь, подалъ ей кресло и укрылъ ее плэдомъ, но ей скоро надоѣло бездѣйствіе и она стала расхаживать по палубѣ рядомъ съ отцомъ, своимъ, смѣясь сама надъ нетвердостью своей поступи.
Бѣдный monsieur Волленгауптъ, чувствовавшій себя весьма дурно все время, за исключеніемъ нѣсколькихъ минутъ роздыха, въ продолженіи которыхъ онъ толковалъ объ Inf usoria съ германскимъ Naturforshel'-омъ, объявилъ молодой дѣвицѣ что онъ не можетъ побѣдить досады видя ее полную силъ и красоты, смѣющеюся, въ то время какъ всѣ остальные изнемогали отъ морской болѣзни. Но для каждаго другаго она представляла собою очень милое зрѣлище; чрезвычайно стройная и тоненькая, она граціозно покачивалась на своихъ маленькихъ изящныхъ ножкахъ; темно-голубые глаза ея были полны жизни, и вѣтеръ, казалось, только возбуждалъ въ ней веселость; онъ не позволялъ вѣроятно шляпѣ держаться на волосахъ ея, и она обвязала вокругъ головы черный кружевной шарфъ, концы котораго, вмѣстѣ съ густыми бѣлокурыми локонами, безпрестанно кружились вокругъ ея шеи. Она была премилою спутницей. Смѣхъ ея звучалъ звонко и серебристо, но она улыбалась чаще нежели смѣялась; все, повидимому, легко забавляло ее, и она съ необыкновенною быстротой схватывала и запоминала каждое иностранное слово касавшееся ея слуха; всѣ движенія ея, проходила ли она одна по палубѣ, садилась ли на свертокъ каната, были полны прелести, и полковникъ Сенъ-Джонъ нашелъ ее разъ ласкающею своего Зозо и напѣвающею съ сильнымъ тосканскимъ акцентомъ отрывки stornelli, перенятые ею отъ дуккскихъ крестьянъ;