Поднявшись съ колѣнъ, она чувствовала себя нѣсколько спокойнѣе; но во весь день избѣгала отца и не могла рѣшиться произнести слова намека. Всѣ окружающіе уважали ея молчаніе, видя что она продолжала выѣзжать на балы и вечера, хотя и была вся поглощена и разбита новымъ и нежданнымъ горемъ. Княгиня Курбская отгадала, разумѣется, по лицу ея, что дочь Анны Ѳедоровны знаетъ самую горькую для нея истину, какую можетъ лишь когда-либо узнать, и догадывалась о направленіи которое, по всему вѣроятію, должны были принять ея мысли.
Но были дни когда Вѣра съ трудомъ могла себѣ представить что все это правда и что мать ея уже забыта. Она вспоминала объ очарованіи вносимомъ ею въ каждый день и въ каждый часъ ихъ жизни, объ ея умѣ, объ изяществѣ которымъ все дышало въ ней, и спрашивала себя, возможно ли чтобы человѣкъ обладавшій въ продолженіи слишкомъ двадцати лѣтъ такою подругой сталъ желать соединенія съ самою пустою и пропитанною ханжествомъ женщиной, какую они только знало? Горько было ей упрекать отца своего и составлять догадки о томъ каково было жить съ нимъ ея матери: эта жизнь была не только постоянная борьба, какъ уже знала Вѣра, но и безконечное самоуничиженіе въ стараніи низойти къ низшему уровню понятій мужа, угодить человѣку натура котораго была гораздо ни же ея, и скрыть всѣ его недостатки; и со всѣмъ этимъ она была такъ благородна и такъ кротка, что никогда съ языка ея не срывалось ни единаго намека изъ котораго Вѣра могла бы заключить что мать ея претерпѣваетъ какое-либо горе, лишеніе или недовольство.
Живя смиренно среди людей и въ возвышенномъ и невѣдомомъ никому общеніи съ Божествомъ, обожая дитя свое, но никогда не раздражая утонченную чувствительность этого дитяти -- вотъ какова была жена князя Михаила; а теперь графиня Прасковья съ своею собаченкой, съ своимъ шарлатаномъ-докторомъ и со своею полною причудъ и предразсудковъ душой, казалась ему настолько же, если еще не болѣе, подходящею подругой жизни!
Каждая свѣтская и опытная женщина объяснила бы это Вѣрѣ просто тѣмъ что Анна Ѳедоровна никогда не льстила своему мужу, а Прасковья Борисовна была весьма способна на это. Но Вѣра, бѣдное дитя, была все еще идеалистка и лишь начинала убѣждаться опытомъ что людей подходящихъ къ ея идеальному мѣрилу мало на свѣтѣ, что они всѣ разрознены между собой, живутъ изгнанниками въ своей средѣ, и что безъ нихъ легко обходятся тѣ которые не въ силахъ понять ихъ стремленій, ихъ языка и ихъ надеждъ. Они могутъ принести много блага міру, но сами трудно уживаются въ немъ. И княгиня Анна трудно уживалась на мѣстѣ назначенномъ ей судьбой, и будь она въ состояніи предвидѣть этотъ второй бракъ, она бы въ мудромъ смиреніи своемъ не особенно удивилась тому что ей предпочли другую.
Прошли цѣлыя недѣли прежде нежели удалось Вѣрѣ снова возстановить спокойствіе души. Она съ ужасомъ и съ негодованіемъ ощущала перемѣну послѣдовавшую въ ней самой вслѣдъ за перемѣной открытою ею въ другихъ; она была вся потрясена и разбита душой, и лишь чувство собственнаго достоинства не давало ей жаловаться, между тѣмъ какъ чудный солнечный свѣтъ разлитый по морю и по берегу издѣвался, казалось, надъ ея раздраженною одинокою душой.
Это-то тяжелое душевное состояніе ея служило источникомъ надеждъ для Сержа Донскаго, мечтавшаго принудить городъ сдаться посредствомъ голода. У него было настолько ума, чтобы видѣть ясно положеніе дѣла, и онъ такъ искусно повелъ осаду что Вѣра, наконецъ, склонилась къ переговорамъ. Она сама презирала себя за свою слабость, но не предвидѣла ни откуда никакихъ подкрѣпленій. Сержъ былъ ласковъ и добръ, онъ, быть-можетъ, былъ человѣкъ не особенно достойный, но привлекательный; пока онъ говорилъ съ ней о былыхъ временахъ, прожитыхъ ими въ Москвѣ и въ Римѣ, она смягчалась до такой степени, что не только много танцовала съ нимъ, но и приглашала его часто къ себѣ играть съ ней дуэты. Дюссекъ и Моцартъ не только успокоивади ея нервы, но и заглушали часто неизбѣжный акомпаниментъ трескучихъ замѣчаній и похвалъ тёти Паши.
Еще какихъ-нибудь дня три, и городъ сдался бы, и Сергѣй Мартыновичъ взошелъ бы въ него побѣдителемъ.
ГЛАВА XX.
Явился какъ левъ, а отступилъ какъ агнецъ.
Joy, that for ever coming, comes not quite Rhoades.