Но теперь все разлетѣлось въ пухъ и прахъ. И тутъ же, за двѣ комнаты отъ нихъ, сидѣла, толкуя о своихъ недугахъ съ докторомъ Прошомъ, графиня Прасковья, готовая придти въ бѣшеный гнѣвъ изъ-за своего сына, но точно также и готовая -- князь хорошо зналъ это -- принять руку которую онъ чуть было не предложилъ ей двадцать девять лѣтъ тому назадъ. Но еслибы даже, оставивъ въ сторонѣ чувства графини, предположить что Вѣра согласится забыть это несчастное приключеніе, послѣ котораго прошло десять лѣтъ, и рѣшится выдти замужъ за Англичанина, то письмо его не походило на письмо влюбленнаго -- ни единое слово во всѣхъ четырехъ страницахъ не намекало на личныя чувства лорда Кендаля къ Вѣрѣ, если они и существовали въ душѣ его. Онъ, казалось, считалъ дѣломъ не подлежащимъ сомнѣнію что всякія отношенія между нимъ и семействомъ Замятиныхъ должны прекратиться съ этого дня, и въ этой увѣренности не прибавилъ ни одного лишняго слова. "Думалъ ли онъ когда-нибудь о Вѣрѣ?" спрашивалъ себя отецъ ея, "или это было лишь заблужденіе съ ихъ стороны -- препровожденіе времени, привычка, простая учтивость, или cour de salon, а не серіозная привязанность?" Вѣра по крайней мѣрѣ считала ее, повидимому, серіозною, потому что плакала такъ, какъ будто все сердце надрывалось въ ней, и князь Михаилъ, не выносившій вида слезъ, все придумывалъ чѣмъ бы успокоить ее.
-- Скажите пожалуста тётѣ Пашѣ, слабо проговорила Вѣра, и князь Михаилъ, не отличавшійся особенною изобрѣтательностію ума, рѣшилъ что этимъ ему удастся лучше всего успокоить дочь, и захвативъ кресты и письмо, отправился въ комнату графини съ цѣлью сообщить ей тяжелыя вѣсти.
Нечего описывать не совсѣмъ понятную, хотя и полную сочувствія рѣчь, которою онъ пытался достичь этой цѣли. Въ рѣчи этой не оказалось вскорѣ надобности, ибо едва успѣлъ онъ намекнуть графинѣ Прасковьѣ на сущность дѣла, какъ она уже угадала всю истину и вскочивъ на ноги закричала въ порывѣ гнѣва и отчаянія:
-- Алексѣй мой! Золотое дитя мое! О, этотъ извергъ! Убійца! И онъ сидѣлъ здѣсь въ нашемъ домѣ, и нѣтъ никого кто бы убилъ его за меня! Пожилой обожатель ея, надо признаться, не проявлялъ въ эту минуту въ себѣ никакихъ признаковъ кровожадности.-- Алешенька, ахъ Алешенька мой! Ахъ ты душа моя! Ахъ Алешенька! Графиней Прасковьей овладѣлъ сильный истерическій припадокъ и ее сдали на руки ея двухъ прислужницъ.
Можно себѣ представить съ какимъ аппетитомъ хозяинъ дома сѣлъ за свой завтракъ. Въ одной комнатѣ разливалась слезами Вѣра, въ другой взвизгивала графиня Зотова, а въ третьей, надо прибавить, бранились горничныя, потому что не успѣла Маруся, съ одной стороны, а Жюли съ другой узнать объ этой печальной исторіи, какъ долго сдержанныя непріязненныя отношенія между ними вспыхнули живымъ огнемъ. Маруся, ханжа изъ ханжей, охотно бы сожгла на кострѣ не только бусурмана Англичанина, но и самую княжну, дерзавшую любить иновѣрца, человѣка убившаго ея Алексѣя Дмитріевича. Будь она его кормилица или родная мать его, она не могла бы любить его больше, "голубчика, красное солнышко наше, красавчика нашего! И его-то убили злодѣи Англичане! О, кровопійцы, нехристи, жиды, изувѣры нечестивые! И въ ночь подъ самые Сорокъ Мучениковъ видѣла она его во снѣ, Алексѣя Дмитріевича своего, сынка своего барина, покойника, царство ему небесное! И не даромъ посланъ былъ ей сонъ этотъ; это значило что убійца былъ между ними. Этотъ разбойникъ посмѣлъ влюбиться въ нареченную невѣсту покойника. Не въ добрый часъ принесло это чудовище въ ихъ домъ, не въ добрый часъ принесло и ихъ самихъ въ это мѣсто!"
-- Taises vous! щебетала звонкою трелью Жюли.-- Вы тутъ ничего не понимаете. Человѣкъ этотъ былъ другомъ матушки княжны много лѣтъ тому назадъ, онъ благородный господинъ. Онъ человѣкъ достойный и храбрый, онъ англійскій лордъ и будетъ женихомъ получше вашихъ русскихъ дворянчиковъ. Paff! Я знаю что говорю. Мнѣ тридцать шесть лѣтъ отъ роду, sans compter les mois de nourrice, я не вчера родилась и не третьяго дня. Я два раза была въ Англіи, и у меня есть другъ въ Англіи, поваръ при посольствѣ, другъ мой, Гасконецъ, прекрасный молодой человѣкъ; я знаю каковы Англичане у себя дома, и скажу вамъ, на свѣтѣ нѣтъ господъ подобныхъ Англичанамъ. Они ужь не станутъ разводить у себя дома таракановъ, водиться съ актрисами и проигрывать всѣ свои денежки въ Баденъ-Баденѣ и въ Монако, какъ ваши Русскіе. А гдѣ теперь вашъ князь Сергѣй Донской? Ah, le mauvais sujet! Я скажу вамъ что гораздо охотнѣе выдала бы барышню свою за милорда, нежели за какого бы то ни было Русскаго.
-- Послушайте-ка эту бусурманку! Да вы что хотите выдать княжну за этого разбойника, вы развѣ забыли что тетушка ихъ, сударыня наша, жива еще слава Богу!
-- Жива? Я знаю что графиня ваша жива и останется еще долго жива, несмотря на всѣхъ своихъ докторовъ и на всѣ свои земные поклоны и на чаепитіе свое. И мы еще услышимъ кое что и о ней, если она не попадетъ мѣсяцевъ черезъ шесть въ мачихи бѣдной моей барышнѣ, то не зовись я Julie Lagrange и пусть бросятъ собакамъ языкъ мой!
-- И по дѣломъ ему будетъ, языку-то вашему, Жюли Лагранжъ, если онъ будетъ взводить такія небылицы. А ты, Василиса, ты что стоишь и молчишь какъ рыба? Или ты тоже хочешь идти противъ госпожи твоей, да заступаться за убійцу Алексѣя Дмитріевича, упокой его Господи со всѣми святыми угодниками!
Василиса, мягкосердечная молодая дѣвица и вмѣстѣ съ тѣмъ особа практичная, взвѣсивъ хорошенько всѣ обстоятельства, приняла въ душѣ сторону Вѣры. Рѣшивъ въ умѣ своемъ что живой женихъ стоитъ умершаго героя, который къ тому же долженъ быть вполнѣ вознагражденъ теперь за все земное, въ отвѣтъ на краснорѣчивое обращеніе къ ней Маруси, она лишь отерла фартукомъ слезу пролитую неизвѣстно въ честь какой изъ двухъ сторонъ, и догладивъ юбку, удалилась, предоставивъ разгнѣваннымъ противницамъ рѣшить между собою споръ свой, на что онѣ были вполнѣ способны, обладая большимъ запасомъ ругательныхъ словъ -- каждая на своемъ языкѣ.