Въ такомъ-то настроеніи находился сегодня волнуемый упреками лордъ Кендаль, идя съ нспокойною совѣстью въ церковь Longschamps.
Нужно быть очень себялюбивымъ человѣкомъ, чтобы не почувствовать при видѣ горя цѣлой націи и скорби отца что личное горе наше, какъ бы оно ни было велико, словно теряетъ свою громадность, если даже и не стихаетъ вовсе на минуту. Лордъ Кендаль, по крайней мѣрѣ, почувствовалъ это, присоединившись къ толпѣ стремившейся въ ранніе часы дня въ русскую церковь, въ которой стояло тѣло Цесаревича.
Самый видъ церкви изумилъ его нѣсколько: блистая въ сіяніи миріадовъ свѣчей, наполнявшихъ эту "chapelle ardente ", возвышался иконостасъ, съ котораго взирали на толпу изображенія святыхъ; строгіе византійскіе лики ихъ казались еще болѣе неземными и безстрастными, отъ большихъ, тяжелыхъ золотыхъ ризъ, царскія врата были закрыты и алтарь задернутъ красною шелковою завѣсой -- представлявшею сегодня вѣрное изображеніе не только таинственности священнодѣйствій, которыя она скрывала отъ глазъ народа -- но и той завѣсы человѣческой природы что вѣчно покрываетъ истинную святую святыхъ и скрываетъ отъ смертныхъ взоровъ тайны и невыразимыя сокровища царства славы, долженствующаго открыться намъ. Для отошедшихъ отъ міра нашего приподнимается эта завѣса; имъ открывается великая мать-земля, неприкосновенная Изида, со своею тройною тайной жизни, смерти и воскресенія. Но между ей и живущими виситъ вѣчно покрывало.
Вокругъ купола церкви изображены древнимъ письмомъ великія слова: "Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные и Я упокою васъ!" Лордъ Кендаль понялъ прочтя ихъ что хотя обряды вѣры и различны въ разныхъ странахъ, но человѣческое горе вездѣ одно и то же, и повсюду живетъ одна и та же надежда людской семьи на Великаго и Незримаго Утѣшителя.
Тѣ которые пришли сегодня сюда вслѣдъ за первенцемъ своимъ, искать обѣтованнаго утѣшенія, принадлежали къ величайшимъ властелинамъ земли, къ повелителямъ могучаго Сѣвера. Въ прошлую ночь, при свѣтѣ факеловъ, семья Цесаревича проводила его сюда пѣшкомъ: Отецъ, Мать, Братья, Сестра, "родные и ближніе", всѣ они пришли исполнить надъ нимъ трогательный обрядъ "послѣдняго цѣлованія", и прикоснувшись въ послѣдній разъ къ его челу, сказать ему невыразимо скорбное прости; и затѣмъ, повѣдавъ царственными устами своими что предъ Предвѣчнымъ Судіей всѣ люди равны, возвратились, сопровождаемые факелами, въ опустѣлые покои.
Сегодня собрались вокругъ катафалка представители знатнѣйшихъ родовъ въ Россіи: бояре, въ жилахъ которыхъ текла варяжская кровь Рюрика, воины съ Кавказа и предводители войскъ сражавшихся въ Крыму. Тутъ были также всѣ власти и вся знать города, духовенство, главнокомандующій округа и штабъ его, экипажъ русскихъ фрегатовъ: моряки въ некрасивыхъ мундирахъ своихъ и матросы со свѣтлыми волосами и выдающимися скулами, съ плоскими, желтыми лицами, загорѣвшими подъ лучами солнца Виллафранки и Petite Afrique. Были тутъ также и французскіе матросы, съ длинными, отложными синими воротниками и клеенчатыми шляпами; Англичане и жители Ниццы; крестьяне изъ окрестностей и съ сосѣднихъ холмовъ, и русскіе слуги въ національной одеждѣ, служанки, няни и кормилицы въ красныхъ сарафанахъ, янтарныхъ ожерельяхъ и высокихъ блестящихъ кокошникахъ. Всѣ онѣ лежали припавъ лицомъ къ землѣ, и жалобные вздохи: "Ахъ Ты, Господи!" вырывались порой изъ груди ихъ, между тѣмъ какъ дѣти, робко крестясь отъ времени до времени, съ невиннымъ любопытствомъ смотрѣли на всю эту пышную обстановку смерти. Наконецъ стояла тутъ и толпа русскихъ дамъ, представлявшихъ въ бѣлой одеждѣ Пасхальной недѣли какъ бы млечный потокъ среди темной толпы военныхъ, моряковъ и офиціальныхъ лицъ, блиставшихъ крестами и звѣздами всевозможныхъ орденовъ.
Усопшій Цесаревичъ былъ тоже въ полномъ мундирѣ.; его руки были сложены на груди, въ томъ невозмутимомъ покоѣ вѣчнаго отдыха который даруетъ лишь одна смерть.
Катафалкъ представлялъ собою массу цвѣтовъ: обильная цвѣтами Ницца казалось излила всѣ сокровища свои надъ изголовьемъ усопшаго, и по мѣрѣ того какъ чайныя розы, магноліи, большіе бѣлые ирисы и вьющіяся пурпуровыя кеннедіи, блекли въ жарѣ свѣчей или увядали отъ натиска толпы, ихъ немедленно замѣняли другіе цвѣты. Безпрестанно являлись свѣжія корзины, и каждое свѣжее облако цвѣтовъ, сыпавшееся на гробъ, было, казалось, еще прекраснѣе, благоуханнѣе и роскошнѣе предшествовавшаго.
"Поэтъ-садовникъ" Ниццы превзошелъ самъ себя, говорили всѣ, и эти цвѣты были еще превосходнѣе тѣхъ что онъ недавно доставилъ сюда же, когда во время Страстной недѣли Императрица приходила поклониться Гробу Христову, разсыпая на Плащаницу розы, подобныя расплавленному золоту.
Умершій среди розъ лежалъ теперь тутъ мертвый Наслѣдникъ русскаго престола, а въ ногахъ его стояли чтецы, читавшіе поперемѣнно въ теченіи дня и ночи.