X
Командование Смоленским полком
Путешествие. -- Приезд в Харьков. -- Встреча нового 1856 года. -- Всеобщая неурядица и деморализация общества. -- Печальное состояние, в каком я застал полк. -- Полковые командиры. -- Случай в Полоцком полку. -- Мои нововведения. -- Генерал Ушаков.
1855--1856 гг.
Не помню, которого числа я оставил Санкт-Петербург, но хорошо помню, что я приехал совсем больной в Москву, где должен был пробыть несколько суток, -- и что я не мог отправиться в дальнейший путь ранcе 25 декабря и выехал из Москвы под звон сорока сороков в то время, когда вся Москва стекалась в церкви для молитвы по случаю Рождества Христова и для того, чтобы благодарить за спасение России в 1812 году и молить бога, да благословит наше оружие в Крыму, да сохранит русскую армию, уже многими тяжкими жертвами запечатлевшую свою преданность отечеству и государю.
Путешествие моё совершалось медленно, во-первых, потому что бесчисленные и огромные ухабы делали скорую езду невозможною, а, во-вторых, потому что вслед за моею коляскою, поставленною на полозья, ехала ещё большая кибитка под надзором моего рейткнехта, отставного младшего вахтмейстера лейб-гвардии конного полка, рекомендованного мне графом Григорьем Александровичем Строгановым, Михаленко. Теперь, то есть в 1871 году, невольно изумляешься, вспоминая те удобства, которыми пользовалась в России путешествующая публика в 1855 году. Не говоря об отвратительных станциях, о беспрестанном недостатке лошадей и, вследствие того, неприличных сценах между проезжающими и смотрителями, -- это считалось неизбежным злом, -- нельзя не рассказать о приезде моём в Харьков.
Харьков уже в то время считался одним из лучших городов России, и потому я льстил себя надеждою хорошо поужинать (это было ночью) и переночевать в хорошей комнате. Въезжая в город, я приказал ямщику везти меня в лучшую гостиницу, которая, как оказалось, называлась "благородною", то есть устроенною при собрании. Взобравшись по лестнице, освещённой одним чадным ночником, я должен был будить служителя. Son prémier mouvement en dépit-du dicton, s'est trouvé être mauvais, -- он мне объявил, что всё занято, но потом вспомнил о каком-то свободном номере, и повёл меня в какой-то коридор, обязательно предупреждая, что он засветит огня, без которого не пройдёшь. Оказалось, что этот коридор, служащий сообщением для всех номеров этой гостиницы, служил дортуаром для прислуги всех господ, наехавших ради праздников в губернский город. Прислуга эта расположилась на полу, поперёк коридора так, что если бы я последовал примеру моего провожатого, мне пришлось бы перескочить чрез несколько десятков спящих, по выражению того времени, холопей. Но я решительно отказался от предложенной мне гимнастики и даже решился уже уехать, как вдруг, к счастью моему, возвратился домой какой-то приказчик и, видя моё затруднение, сделал мне следующее предложение: "Если вы желаете только переночевать и не боитесь спать в большой комнате, то я вас помещу-с".
Это меня заинтересовало, а потому я потребовал объяснения; оказалось, что, за неимением помещений, мне предлагали большую залу благородного харьковского собрания. Само собой разумеется, что я принял предложение с радостью, но на другой день должен был уехать ранее, чем хотел, потому что утром пришли полотёры и, кроме того, растворили все окна для освежения залы пред назначенным в тот день маскарадом, это было накануне нового 1856 года.
Не зная, где мне придётся встречать этот год, я на всякий случай запасся в Харькове двумя бутылками шампанского. В одиннадцать часов вечера я приехал, сколько могу припомнить, на станцию Водологи; тоска сильно овладела мной, но я бодрился... приказал как можно лучше осветить комнату, подать ужинать и вино, позвал смотрителя и спросил его: ""Нет ли проезжающих, которых бы я мог пригласить встретить со мной Новый год; оказалось, что в соседней комнате спал господин Осипов, художник-живописец, но по случаю военного времени -- променявший палитру на саблю и ехавший вступить в ряды Калужского ополчения, в дружину князя С. В. Кочубея. Я приказал его разбудить и покорнейше просить ко мне; он оказался очень приятным человеком, впоследствии я его встречал в Крыму, и он даже снимал с меня портрет для Кочубея.
Подъезжая к Екатеринославлю, мой старый Михаленко захворал и потому я должен был два дня прожить в этом, soi-disant, городе. Само собой разумеется, я никого не видал, то есть не делал никаких визитов, и когда доктор объявил, что Михаленко в состоянии отправиться в дальнейший путь, поспешил оставить Екатеринославль. Без особенных приключений, не помню которого числа, кажется, 7 или 8 января 1856 г., я прибыл в грязный Бахчисарай, где просил приюта у старого товарища по Петергофскому лагерю, Николая Фёдоровича Козлянинова. На сего последнего я рассчитывал, чтобы ознакомиться не с личным составом главного штаба, -- он был мне хорошо знаком, -- но со всем, что в армии происходит, одним словом: с новостями, с разными толками и тому подобным. Я более десяти дней никого не видел, газет не читал и потому считал любопытство в этом случае извинительным. Николай Фёдорович Козлянинов был именно тот человек, который мне был нужен в этих обстоятельствах. Я с ним был знаком лет пятнадцать и помнил его в мундире инженеров путей сообщения, но с аксельбантом военной академии, потом офицером гвардейского генерального штаба и наконец капитаном гвардейского конно-пионерного дивизиона. Потом он был произведён в полковники Ольвиопольского уланского полка, командиром которого был брат его П. Ф. Козлянинов...