В Севастополе Н. Ф. Козлянинов, будучи помощником князя В. Н. Васильчикова, получил некоторую известность и был произведён в генералы, но честолюбие его не было удовлетворено и потому я ожидал услышать от него сильные порицания всего, что делалось в главной квартире и в армии вообще. Но я ошибся в расчёте; вообще, пробыв два дня в Бахчисарае, я не мог надивиться (полному) равнодушию, царствовавшему в обществе к главным деятелям нашей армии, находившейся в положении далеко не завидном, не говоря уже о том, что существовавшие порядки по интендантской и госпитальной частям, хотя и встречали порицания, но как-то слегка, в виде юмористических приветствований, милых анекдотов; серьёзно к этим глупостям никто не относился. С личностями, настоящее место которых было бы, по моему мнению, у позорного столба, не только знались, но и кутили. Не краснея рассказывали о хозяйственных оборотах находчивых полковых командиров, бравших на себя доставку овса и мяса из новороссийских губерний, посылавших в Полтавскую губернию соль, и тому пободное. Одним словом, я был поражён общею деморализациею, и мне казалось, что я попал в среду, где не делается различия между злом и добром; к тому же, только что совершившаяся перемена главного начальства пошатнула положение многих лиц, считавших себя влиятельными, что ещё усиливало ту неурядицу, которую я не мог не заметить и которая должна была меня сильно опечалить. Новый главнокомандующий уже приехал, старый начальник главного штаба был ещё налицо, новый ещё не прибыл из Николаева.

Я поспешил явиться к генералу Лидерсу, потом к генералу Коцебу; к сему последнему, как старому знакомому, я обратился с просьбой дать мне добрый совет, как приступить к делу, говоря, что я никогда не служил в армии и, вероятно, не раз буду находиться в затруднении; на это сей генерал отвечал мне с невозмутимым спокойствием:

--Постарайтесь, чтобы всё у вас в полку было исправно.

Впоследствии я часто вспоминал эти слова, когда я знал полки, в которых начальством всё признавалось исправным, но в которых дисциплина не существовала, полковые командиры имели право на полнейшее презрение, а офицерам нельзя было поручить продовольствование взвода солдат...

Кажется, 12 января 1856 г. в самом мрачном настроении я выехал из Бахчисарая и поехал прямо в Орто-Коралес к своему начальнику дивизии, временно, после отбытия генерала Сухозанета, командовавшему 3-м пехотным корпусом, Александру Клеониковичу Ушакову. С этим господином я познакомился при самих оригинальных обстоятельствах, после гулянья в Павловске, в Санкт-Петербурге, лет десять перед этим; мы целый вечер провели вместе и после этого встретились в первый раз в Коралесе. О службе у нас с ним как при первом свидании, так и впоследствии, разговора не было, если не считать служебным разговором то, что он мне говорил о князе Эристове, командовавшем Смоленским полком, о том, что он прекрасный человек, что он принял полк при исключительных и неблагоприятных обстоятельствах и тому подобное, что, как я узнал впоследствии, обыкновенно говорят дивизионные начальники вновь назначенным полковым командирам, чтобы склонить их к снисходительной приёмке. Строгий приём полка составляет самый серьёзный контроль взгляда на службу и требовательности начальника дивизии, и потому такие... начальники, как А. К. Ушаков, всегда сильно заинтересованы в снисходительности новых полковых командиров. Вскоре оказалось, что Смоленский полк, которым мне приходилось командовать, был во всех отношениях в бедственном положении. Но что всего хуже, расстройство его не ограничивалось хозяйственною частью; неуважение к начальству пошатнуло дисциплину и я, к отчаянию своему, должен был убедиться что, при всей моей неопытности, мне приходилось работать без помощников; знакомясь с офицерами, я приходил в уныние, потому что застал совершенно безграмотного казначея, вместо адъютанта -- писаря, которого ни за что не согласился бы держать в своей канцелярии, будучи батальонным адъютантом лейб-гвардии Сапёрного батальона. Некоторые штаб-офицеры напивались допьяна, а прапорщики, что называется, до чёртиков, и всё это никого не поражало, это считалось в порядке вещей. На мне лежала тяжкая обязанность восстановить порядок, не изменяя состава, потому что не кем было заменить не только неспособных, но даже тех, которые своим поведением ежедневно доказывали, что они недостойны офицерского звания.

....................... .................................... .....................

В надежде в скором времени исправить большую часть главных недостатков полка, я отпустил... кн. Э--ва с чистою квитанциею и взялся за новое и трудное для меня дело с отвращением, потому, во-первых, что хозяйские дрязги всегда мне были противны, а, во-вторых, потому что при каждом моём приказании квартирмейстер и казначей смотрели на меня с каким-то недоумением, выражающим, по моему мнению, два вопроса: "Что он: просто глуп или сумасшедший?" Если прибавить, что я не мог не только получить разумного совета от начальника дивизии или бригадного командира, но даже не мог ни с кем откровенно поговорить, то каждый поймёт трудность моего положения и извинит уныние, в которое я приходил иногда по вечерам, в одиночестве, в своей, впрочем довольно уютной, землянке.

Могилёвским полком командовал полковник Вознесенский, Витебским -- Оленич и Полоцким -- О. Оленин считался в дивизии честнее прочих; О. же, умный человек и храбрый офицер, поляк и воспитанник варшавских пиаров положительно считал вверенный ему полк фольварком, данным ему в аренду... Чтобы дать хотя маленькое понятие о том, что происходило в Полоцком полку, я должен рассказать о происшествии, которое меня изумило и привело в негодование, но только меня; вся дивизия, которой сделался известным случай, о котором я сейчас расскажу, осталась совершенно равнодушною...

В один вечер у меня играли в карты, и как теперь помню, я играл с О. и дружинным начальником Калужской губернии, полковником Альбединским, который для выражения удивления всегда говорил: "скворец небесный", -- как вдруг близ моей землянки послышался совсем необыкновенный шум и в то же время ворвался ко мне без доклада офицер Полоцкого полка. Оказалось, что это был дежурный по полку, видимо, весьма расстроенный, пришедший в сопровождении целой толпы полоцких солдат к моей землянке, чтобы доложить полковому командиру, что ужина солдаты не разбирают, говоря, что его невозможно есть. О. вскочил с своего места и выбежал на двор. В непродолжительном времени он возвратился, но приятное расположение духа, которым он отличался в начале нашей партии, его оставило -- он был красен как рак и вполголоса неоднократно повторял: "Негодяи!"

Как он успокоил голодных солдат и вообще в чём заключалось его распоряжение, так как мне было неловко и щекотливо наводить справки, я и по сие время не знаю.