Не помню которого именно числа, но, кажется, ещё в марте, дошло до нас известие об окончательном заключении мира; почти никто в нашем отряде не спрашивал какою ценою куплен мир, все ему обрадовались; но армейские расчётливые офицеры, любящие усиленные оклады военного времени, призадумались и приуныли. Я не упоминаю здесь о впечатлениях моих при близком знакомстве с офицерами армейских полков того времени; впечатления эти были тяжёлые, моё национальное патриотическое, а равно и военное чувство, оскорблялись часто понятиями и поведением (некоторых) офицеров. В нравственном отношении солдат наш стоял в то время несравненно выше наших офицеров, но я утешаюсь тем, что я вывожу это заключение из виденного и испытанного мной только в 7-й пехотной дивизии, хотя не могу умолчать и о том, что бывшие гвардейские офицеры, командовавшие курскими дружинами, а именно Рыльскою, С--в, и Льговскою, И--в -- отличались корыстолюбием... вообще честный и бескорыстный полковой командир (в 1840 гг.) был что-то неслыханное и невиденное, вроде той птицы, что французы называют "le merle blanc".

Я забыл сказать, что когда я принимал полк, к нему была прикомандирована курская дружина; командир её (майор Я--в) уже был предан суду за разные противозаконные действия и неприличное поведение, а на его место был назначен по выбору генерала Ушакова майор И--кий, не помню из какого Егерского полка; когда я опрашивал эту несчастную дружину, не было ни одного рядового, который бы не принёс мне жалобы на своего батальонного и ротных командиров, которые не только не выдавали определённого довольствия нижним чинам, но ещё обижались возбуждённым ими самими ропотом и при всяком случае рвали бороды и колотили ратников. Само собою разумеется, что этот И--кий немедленно был предан суду и несчастные курские землепашцы, неожиданно сделавшиеся воинами, вскоре были отправлены по домам.

Кажется, в апреле 1856 года Смоленский пехотный полк получил приказание перейти на северную сторону севастопольского рейда и занять место уже выступившего Тобольского пехотного полка. Один из моих близких соседей по бивуачному расположению на Бельбеке, ***, обнаружил по заключении мира такую способность к торговым оборотам, что я не могу не умолчать о его деятельности. Селение Биюк Сиопрелль, где была расположена его калужская дружина, немедленно по заключении мира сделалось большим складом контрабандных товаров, а сам князь -- пособником разных французских и итальянских промышленников, привозивших всевозможные съестные припасы и напитки, получаемые морем в Камыше и Балаклаве для сбыта нашим войскам. Князь ***, faisait l'article, как говорят французы, и кормил и поил у себя разную иностранную сволочь, а сам уже собирался оставить свою дружину и ехать в Петербург. Перед отъездом он предложил мне взять у него выписанные им из Москвы разные запасы и вино; я объявил ему, сколько и чего именно я хочу взять, в убеждении, что всё мне будет доставлено au prix de revient. Оказалось, что ***, приславший мне счёт, принятый мною, бесспорно, с полным доверием, выговорил себе пятьдесят процентов со ста барыша.

Известие о заключении мира пришло к нам чрез неприятельскую главную квартиру и затем немедленно во всех окрестностях Севастополя нельзя было сделать шагу, не встретив любопытных французов или англичан. Сии последний рыскали толпами, верхом в ненавистных мне красных кафтанах; гордость, сильно уязвлённое национальное чувство непривычным, небывалым поражением причиняли мне нравственные страдания, заставлявшие меня ожидать с лихорадочным нетерпением приказания оставить Крымский полуостров. Но моим испытаниям суждено было продолжаться ещё долго... Ещё до перемещения моего полка на северную сторону Севастополя было получено приказание назначить определённое число самых видных кавалеров в гвардию; этих нижних чинов, как было сказано в приказе по дивизии, немедленно поместить отдельно от прочих, довольствовать улучшенною пищею и обмундировать заново. Если я здесь привожу этот приказ по 7-й пехотной дивизии, то это, конечно, не для того, чтобы укорять тех, которые делали подобные распоряжения бессознательно, не чувствуя и не понимая, насколько они этим унижают как отдающих, так и получающих подобные приказания, а для того, чтобы покаяться в непростительном возмущении и дурном примере, данном мною подчинённым. Я объявил публично, что в Смоленском полку солдаты получают сполна всё, что на них отпускается, что никакой улучшенной пищи на указанные средства быть не может, что отделять отличных солдат от прочих, как отделяют свиней, предназначенных на убой для откармливания, я не позволю, -- и запретил. Что касается обмундирования, то я ему не препятствовал, но приказал заготовить фуражные шапки из выслуживших срок мундиров, как по положению следует, говоря, что мне желательно, чтобы государь спросил: "Что это за гадость?"

Против этого последнего распоряжения сильно восстал А. К. Ушаков, но я настоял на своём. Что же оказалось? В августе, когда я видел моих смоленских кавалеров в день представления их государю штаб-офицером, приведшим в гвардейский корпус выбранных нижних чинов из 3-го корпуса, на них были новые фуражки из офицерского сукна. Впоследствии я узнал, что генерал Ушаков, считая меня, вероятно, сумасшедшим, приказал заготовить нужное число фуражек для нижних чинов Смоленского полка в другом полку, а деньги за них были от меня вытребованы, когда я был уже в Рославле на постоянных квартирах.

В подтверждение того, что я говорил уже прежде о совершенном незнании нашими офицерами местности, прилегающей к Севастополю, и отсутствии в нашей главной квартире топографических планов, я должен сказать, что в одно прекрасное утро явился ко мне генерального штаба штабс-капитан Вессель с просьбою от начальника корпусного штаба назначить в его распоряжение восемь нижних чипов для съёмки окрестностей Севастополя. Я сначала не поверил, потом советовал ему отложить эту работу до ухода неприятеля, говоря, "как вы не понимаете, что это позор", объяснял и повторял то же самое и начальству, но видя, что они не понимают причин моего сопротивления, я им просто объявил: "Так берите для этих работ, уличающих нас в преступном неведении, из других полков; смоленцев я не дам", -- и не дал.

Я не хвастаю, я каюсь; конечно, я бы никогда не позволил подчинённому мне полковому командиру оказывать мне таким образом явное сопротивление, но зато я могу также поручиться, что я никогда не согласился бы заявить нелепые или унизительные требования для моих подчинённых и для русской армии [ Я считаю положительно унизительным наивно сознаться пред торжествующим неприятелем в таких промахах, которым наши враги обязаны своими успехами гораздо более, чем своим собственным достоинствам. -- В. Д.].

Многие из наших офицеров ездили за невозможностью побывать в Париже в созданный войною, сколоченный из досок городок близ Камышовой бухты и названный французами "Kamiesch" для разных закупок, а в особенности для развлечения, потому что у французов был и театр и "cafИ chantant". В числе других приезжал ко мне мой старый товарищ по бессарабской тоске Роман Иванович К. Он приехал к моему обеду и просил лошадей, чтобы на другой день съездить в Камыш. Провели мы целый день вместе, а потому у нас много было разговоров о прошедшем; я заставлял его рассказывать о его похождениях с того времени, что мы не виделись, но запомнил только один его рассказ или, правильнее, наивную его исповедь касательно данного ему поручения взорвать Очаковские укрепления.

--Поверишь ли, -- говорил он мне, -- всевозможные меры были мной тщательно приняты; пороху я не жалел, он был рассыпан и по валгангу, и на платформах, и представь себе...

Я живо его перебил, говоря: "Представляю -- всё осталось цело".