В начале июня я хотел воспользоваться моим пребыванием в Крыму, чтобы осмотреть самую лучшую часть этого наследия крымских ханов. Для этого я предпринял поездку чрез Симферополь в Алушту, а оттуда в Ялту, Ливадию, Орианду и Алупку... Хотя англичане доказали в Керчи -- на какие грабежа и насилия они способны, даже в городе, занятом без сопротивления, они, вероятно, из опасения могущественного в Англии общественного мнения, не разорили ни одной из всех прелестных дач, украшающих бесподобный южный берег Крыма. Я без препятствия доехал в коляске до Алупки, но тут мне объявили, что между Алупкой и Балаклавой во многих местах дорога перекопана, и что если я не хочу возвращаться тем самым путём, по которому приехал, то я должен ехать верхом. Осмотрев Алупку, выкупавшись и налюбовавшись морем, я отобедал в многочисленном обществе, преимущественно англичан, в гостинице, содержимой французом, и затем на татарской лошадке отправился в Балаклаву верхом.

Балаклава, которой я не видал прежде, в то время представляла нечто вроде Сан-Франциско в первые дни существования этого города. По крайней мере, воображение моё представляло мне невольно это сравнение, может быть, совершенно неосновательно, по причине разнородности населения: тут были -- англичане, французы, турки, греки, армяне, сардинцы; всё это гнездилось как попало на военных и купеческих судах в бухте, а по берегам, в палатках, шалашах, бараках, омнибусах, вагонах и даже в двухэтажных деревянных домах, в которых, в особенности во втором этаже, нельзя было ходить без опасения провалиться. Я спешил домой, но уставши от переезда верхом пятьдесят вёрст, желал найти более покойное средство добраться до своей землянки, и потому, благодаря содействию услужливого итальянского фактора, нанял сардинский омнибус, который за неимоверную цену семь фунтов стерлингов благополучно и довольно скоро доставил меня обратно в распоряжение Смоленского полка.

Наконец наступил давно желанный день выступления; все наши полки уже выступили, я заключал шествие и оставлял за собою лишь две роты, не помню которого, Черноморского батальона, которые впредь должны были составлять всю военную силу всего Крымского полуострова. Я сопровождал свой полк до какого-то селения на Альме, в стороне от большой дороги, где ему назначена была днёвка. В этом селении 25 июня -- день рождения государя Николая Павловича -- я с полком отслужил панихиду, в последний раз позавтракал [ Перед отъездом я сделал распоряжение, чтобы во время всего похода и моего отсутствия для меня отводилась на ночлегах и днёвках квартира, как бы я не был в отсутствии, и чтобы все лица, составляющие штаб полка, приходили обедать в эту квартиру, и для этого я оставил казначею деньги и повара. Я это делал -- спешу оговориться -- потому, что мне не хотелось, чтобы мой отъезд из полка во время похода ухудшил положение тех, которые, конечно, находили удобным не думать о хозяйстве и находить у меня готовый обед. При этом не могу не отдать справедливости скромности моего осиротевшего штаба, потому что по возвращении моём в полк поданные мне счёты оказались ниже моих ожиданий. -- В. Д. ] со своим штабом в Крыму и затем с полковым адъютантом Грейбером, уволенным в отпуск в Царство Польское, отправился в путь с чувством какой-то торжественной радости и наслаждения. Подъезжая к Херсону в знойный день, я видел необыкновенный мираж или, как его называет И. А. Гончаров -- "марево". Сначала я не мог себе отдать отчёта в представлявшемся зрелище; я видел великолепный город, то есть большие здания и многочисленные церкви, и колокольни, всё это облитое водой, так что я невольно вскрикнул: "Какое ужасное наводнение", -- но затем рассуждая о неслыханности подобного происшествия в июле, когда Днепр обыкновенно даже в Херсоне не изобилует водой, я решительно был в недоумении; наконец, с приближением моим к городу, всё мною виденное исчезло как сон. Великолепные здания, высокие и разнообразные церкви -- всё это заменилось хорошо мне знакомыми весьма обыкновенными домами и домишками; голубая серебристая вода -- пыльными, желтоватого цвета пустынными улицами. Корыстолюбивое гостеприимство Херсона хорошо мне известно со времени прежних посещений этого города; гостиницы грека Куруты показались мне на этот раз благословением божием; превосходная ботвинья и холодное шампанское в большой зале, предохранённой ставнями от зноя, заставили меня скоро позабыть все мучения дороги и с новыми силами и оживлённою предприимчивостью продолжать путешествие немедленно после обеда.

Теперь в точности не могу припомнить, какими дорогами мы ехали, но с достоверностью могу сказать, что мы проезжали чрез Бердичев, Житомир, и в Устилунге проехали чрез бывшую границу Царства Польского. Не доезжая Ивангородской крепости, я оставил своего спутника Грейбера и несколько часов спустя я свиделся, наконец, с моим престарелым нежно любимым отцом в нашем тихом и унылом Козенице. Здесь я пробыл несколько дней, радуясь бодрым видом отца, заметно отдохнувшего, но по-прежнему занимавшегося хозяйством, интересовавшегося всем, что, по его мнению, могло увеличить доходы имения, не щадя ничего для достижения этой цели, утешаясь при постоянных неудачах надеждою, что сын его пожнёт то, что он посеял.

Видя, однако, что имение не приносит дохода и что отец, несмотря на это, тратит деньги на разные улучшения, я раз дозволил себе заметить ему, что сестра и брат могут быть недовольны тем, что он, делая расходы на Козенице, ещё увеличивает часть мою, в ущерб того, весьма скромного, достояния, на которое они имеют право. Я никогда не забуду взгляда и выражения лица моего отца, когда я с некоторым смущением высказал ему это. Он не возражал мне тотчас, но после непродолжительного молчания спросил меня: "Если бы я тратил, что имею, на содержание любовницы, осмелился ли бы ты делать мне внушения? -- нет? так знай, что Козенице -- моя любовница".

Я полагаю, однако, что мои слова подействовали, потому что с того времени отец начал помышлять об отдаче имения в аренду, чтобы обеспечить себе хотя незначительный, но верный доход. Пробыв, кажется, неделю в Козенице, я отправился в Петербург, где был поражён настроением публики и двора: казалось, что войны не бывало, никто уж не думал о тяжких пожертвованиях, ею вынужденных, все искали удовольствий, развлечений и говорили более всего о предстоявших торжествах коронования. Дамы выписывали наряды из Парижа, а мужья тратили большие, а многие и последние, деньги, чтобы нанять за огромные цены приличное помещение и обеспечить себя экипажем в Москве. К моему счастью, для свиты были приготовлены квартиры, и приглашение к гофмаршальскому столу обеспечивало совершенно моё материальное благосостояние. Чтобы не платить баснословных цен извозчикам, я купил в Петербурге пару лошадей, дрожки и верховую лошадь, нанял кучера и таким образом снаряжённый, весело и беззаботно, в многочисленной компании товарищей, отправился в Москву около 12 августа.

Чрез день после моего прибытия в оживившийся первопрестольный город приехал государь, но не в Кремль, а в Петровский дворец; высочайший въезд в Москву был назначен на 25-е число, а до того государю предстояло ещё восьмидневное уединённое пребывание в Останкине, великолепном подмосковном имении графа Шереметева, для обычного говения пред священным коронованием.

В день приезда государя вся свита собралась вечером для встречи на парадном дворе Петровского дворца. Кроме свиты там съехалось много дам, в том числе В. И. К--на; возле неё стояла какая-то безобразная со старческим лицом цыганка; видя, что эта старушка обменивалась словами с В. И., я поспешно спросил:

-- Qui est cette hideuse sorcière?" (кто эта отвратительная колдунья?)

-- "C'est ma belle soeur" (это моя невестка), -- отвечала мне В. И.