Казалось бы, хороший урок не позволять себе никаких сравнений, не делать никакой оценки лицам мне неизвестным, но оказалось, что этого первого предупреждения было для меня недостаточно. На следующий день Афанасий Алексеевич Столыпин давал бал; я играл в ералаш с В. И. в одной из гостиных и был поражён видом проходящей пожилой женщины: высокой, чрезвычайно бледной, в оригинальном шотландском платье; я обратился к В. И. с вопросом:

-- Qui est cette Lucia di Lamermoor -- à l'air si éploré? (кто эта Лучиа ди Ламермор -- с таким убитым видом?)

-- C'est ma tante (это моя тётка), -- отвечала В. И., разразившаяся громким смехом.

Мой старый знакомый А. А. Вонлярлярский был также в Москве и жил у своей сестры Храповицкой, на Тверском бульваре; чтобы вернее его застать, я к нему поехал рано утром и познакомился у него с Елизаветой Александровной Храповицкою и дочерью её Мариею Владимировною. Елизавета Ивановна Черткова и сестра её, А. И. Чернышёва-Кругликова, были также в Москве; я их часто посещал как старых добрых и милых знакомых. Обедал я очень часто у Е. И. Н., к которой чувствовал всегда большую симпатию, несмотря на её репутацию злой женщины. Репутация эта была основана лишь на том, что она не церемонилась резко и часто беспощадно выражать свои мнения и была несколько озлоблена тем, что она сознавала себя не только не красавицей, но даже лишённою той женственной прелести, которую французы так метко назвали "le charme".

Торжества коронации ещё не начинались, и потому Москва по многочисленному поселившемуся в ней петербургскому обществу потеряла в моих глазах свою особенность; лишь по ночам, когда мы со многими товарищами оканчивали день в цыганском таборе, Москва вступала для нас в своё право первобытности и оригинальности. Кто-то из молодых людей предложил сделать "pique-nique" в одной из дач Петровского парка. Е. И. Н. составила список кому участвовать и кого приглашать; "pique-nique" этот чрезвычайно удался и отличался избранным обществом; великие князья и иностранные принцы также пожелали в нём участвовать.

Наконец отшельничество государя в Останкине окончилось, он возвратился в Петровский дворец, а 25-го утром весь двор собрался в Петровском для парадного въезда государя в Москву. Я не беру на себя трудной задачи описать в подробности торжественности этого дня, но не могу умолчать, что на меня произвели глубокое впечатление доказательства, на каждом шагу представлявшиеся, всеобщей народной любви к своему государю, скажу более, той неразрывной, можно сказать, религиозной связи, существующей между народом и единодержавным властителем всея России. Вся гвардия была расставлена шпалерами от Петровского до Кремлёвского дворца, полковая музыка играла, колокола всех сорока сороков гудели, и по всему протяжению нашего торжественного шествия дружное "ура" не только войск, но сотен тысяч народа ни на минуту не умолкало.

Мой вороной конь, недавно приехавший из Англии и не имевший понятия о том, как встречает Москва своего царя, относился недоброжелательно к верноподданническим манифестациям, он бил передом и задом; мои соседи сдавленной в густую массу свиты проклинали его и со страхом от меня удалялись, а я стал серьёзно опасаться представить публике не бывшее в программе комическое зрелище. К счастью, меня избегали, le vide s'Иtant fait autour de moi (толпа вокруг меня расступилась), мой конь успокоился, и я благополучно прибыл в Кремль. Тут мы получили приказание на другой день прибыть в Кремлёвский дворец в семь часов утра и разъехались по домам [ В этот вечер все лица, составлявшие свиту государя, получили награды кроме Ал. Иван. Шаховского и меня. Ко мне привёз фельдъегерь только всем войскам в этот день розданную медаль за войну 1853--1856 годов. -- В. Д.].

Настал наконец и день коронования; в семь часов утра я приехал в Кремль и отправил свой экипаж домой, говоря, что приду домой пешком, правильно предвидя невозможность отыскать экипаж в неимоверной давке Кремлёвских дворов и двориков при огромном стечении народа. Вдовствующая императрица, шедшая в собор впереди государя, с короною на голове, поразила всех величественным видом и грациозностью движений; государь был бледен и чрезвычайно серьёзен. Тщетно я бы старался дать понятие тем, которые не были очевидцами, великолепного зрелища, которое представилось нашему шествию, когда государь стал спускаться по крыльцу -- этого описать невозможно...

Наконец прибыли мы в Успенский собор, внутреннее пространство которого, к сожалению, далеко не соответствовало требованиям церемонии и многочисленности публики, несмотря на то что в этот день, кроме участвовавших в церемонии, никто не имел право входить собор. Всё шло благополучно своим порядком, но, к несчастью, князьям и братьям Горчаковым суждено было нарушить спокойствие и торжественность священнодействия. Князь Михаил Дмитриевич Горчаков, державший государственный меч, вдруг насильно передал его возле него стоявшему графу П. Д. Киселёву, бросился неровными и большими шагами к выходу и скрылся в патриаршем коридоре, куда из сострадания, вскоре превратившегося в ужас и оцепенение, последовал за ним Л. В. Гечевич. В то время как князь Михаил Дмитриевич производил эту суматоху на правом фланге, князь Пётр Дмитриевич Чоргунский (Горчаков) почувствовал себя дурно на левом, но не успел ни выйти, ни предупредить соседей -- и с грохотом упал в обморок. Его должны были вынести на руках. За исключением этих двух непредвиденных происшествий, всё прошло благополучно и по окончании духовной церемонии шествие приняло обратное движение, но с тою разницею, что государь шёл в короне -- со скипетром и державою в руках. По возвращении во дворец государь ещё выходил на наружную галерею дворца и кланялся народу, потрясавшему воздух оглушительными криками "ура". Потом, по особому церемониалу, государь с царскою семьёю обедал в Грановитой палате, а когда этот обед окончился и государь удалился во внутренние покои, свиту позвали обедать во Владимирскую залу; в восьмом часу вечера, когда уже зажигались огни великолепной, по всей Москве, иллюминации, я отправился домой, собираясь отправиться по улицам в экипаже, но, пришед домой, почувствовал такую усталость, что лёг спать и проспал до утра.

Московское купечество, кроме разных огромных пожертвований, которыми оно привыкло ознаменовывать радостные события, просило позволения угостить государя и всех офицеров гвардии обедом. Государь принял это приглашение и купечество приступило к огромным приготовлениям к обеду на 3200 человек в большом экзерциргаузе. В день, назначенный для обеда, я заблаговременно приехал к экзерциргаузу и застал у главного входа группу, состоявшую из почётных и почтенных лиц московского купечества. Вслед за мной приехал генерал-губернатор граф Арсений Андреевич Закревский. Завидя купцов, он подошёл к ним быстрыми шагами и грозно спросил: "Что вы тут делаете?"