Наконец возвратилась наша депутация из Милана и все эти господа приехали навестить меня в штатском платье, причём необыкновенно худощавая фигура старого моего товарища Данилы Карловича Гербеля заставила меня смеяться от души. Для увеселения всей съехавшейся иностранной публики при дворе был назначен немногочисленный бал "Kammerball" [ Почётная публика сидела за маленькими столами, на центральном председательствовал император, на других эрцгорцоги. -- В. Д. ], на который и я получил приглашение.
На этом каммербале меня представляли разным престарелым военным нотабилитетам, генерал-фельдмаршалам, графу Вальмодену, Братиславу и генерал-фельдцейхмейстеру фон Гесс, приобретшему громкую известность в должности начальника главного штаба графа Радецкого во время славной итальянской кампании сего последнего в 1848 году. Генералу Гесс я напомнил, что я уже имел честь быть ему представленным в Санкт-Петербурге, куда он приезжал на манёвры, напомнил ему необыкновенные милости, внимание и любезность, которые так щедро оказывал ему незабвенный Николай Павлович, "а вы это очень скоро забыли, когда решились принять командование над армиею, которую неблагодарное правительство ваше сосредотачивало в 1854 году в восставшей Галиции, чтобы остановить военные действия на Дунае".
Эта довольно дерзкая с моей стороны выходка мне памятна по необыкновенному действию, ею произведённому: хитрый и умный старик совершенно смутился; оправившись немного, он мне сказал мягким ласкающим голосом: "Любезный полковник, вы забываете, что мы -- военные, что мы должны исполнять приказание, как бы оно ни было тяжело нашему сердцу".
А я продолжал: "К счастью, богу не угодно было благословить ваших предприятий, вы помните, как вы потеряли от холеры около 30000 человек, и с какою поспешностью вам пришлось переводить остатка вашей армии из восточной в западную Галицию..."
Видя, что он имеет дело с каким-то завзятым русским преданным и восторженным поклонником императора Николая Павловича, не признающим необходимости никакой утайки, старый Гесс[ Несколько недель после моего разговора с ним генерал Гесс скончался в Вене. -- В. Д. ] поспешил меня оставить. О потерях в австрийской армии в Галиции я получил пред тем положительные сведения, как равно о злоупотреблениях при перевозке (мнимой) провианта из окрестностей Львова в западную часть Галиции. Дело в том, что чиновники интендантства, получившие приказание и средства для перевозки огромных запасов провианта, рассчитали, хорошо зная местные условия хлебной торговли и цены в известную минуту, что им гораздо выгоднее продать весь провиант, заготовленный в окрестностях Львова, купить соответственное количество близ Кракова по низшим ценам, а все суммы, отпущенные на перевозку, положить в карман. Горько сознаться, но я был доволен, что не у нас одних совершаются подобные штуки. Но мне не было суждено долго радоваться, потому что я вскоре узнал, как серьёзно австрийское правительство относилось в этим злоупотреблениям; семнадцать человек, служивших в интендантстве, были уличены в мошенничестве, лишены прав и приговорены к каторжной работе, после конфискации всего их состояния. Это заставило меня призадуматься, внутренне сознавая, что если бы у нас и открылось что-либо подобное, главные виновники, конечно, нашли бы возможность, если не оправдаться, то, по крайней мере, за недостатком улик остаться в подозрении, не отвечая своим имуществом за убытки, причинённые государству (1855 г.)...
Старик Вальмоден[ Граф Walmodon-Gimborn, фельдмаршал-лейтенант, род. в 1769 г. -- Ред. ], уже известный начальник отряда, действовавший одновременно с Тетенборном на севере Германии в 1813 году, несмотря на преклонность лет, любил общество молодых людей и был один из постоянных посетителей известной " Фанни Эльслер ", у которой еженедельно собиралось много молодых людей, и где, как мне говорили, благодаря совершенной непринуждённости, находили большое удовольствие члены высшего венского общества. Одним из постояннейших членов этого салона был также генерал Гиулай, так плачевно окончивший своё военное поприще под Маджентою. Гиюлай, которого я также знал в Петербурге, доказал, что он умел путешествовать с пользою; он научился в Петербурге пить водку пред обедом и запоем играть в ералаш, а по возвращении на родину страстно предался прозелитизму, так что ералаш был в моде в Вене.
Из числа старых моих знакомых должен я ещё упомянуть бригадного генерала графа Феттера, который мне так обрадовался, что угощал шампанским [ Со стороны немца -- это много. -- В. Д.] в гостинице "Zur Stadt Frankfurt", где мы вместе обедали. Чаще других встречал я в Вене по хорошим его отношениям к членам нашего посольства прусского военного агента майора Кошеке, получившего впоследствии военную известность, командуя дивизиею в 1871 г., и вступившего в Париж по заключении мира Германии с Францией"; это был приятный и образованный молодой человек, которого я навестил впоследствии, проезжая чрез Берлин в 1858 году.
Затем мне остаётся только с благодарностью вспомнить о личном составе нашего венского посольства.
Главой его был барон Будберг, он был предметом зависти всего вашего министерства иностранных дел потому, что, имев случай сделаться известным ещё в молодых летах государю Николаю Павловичу и снискать его расположение, он, будучи, кажется, только коллежским советником, был назначен посланником в Берлин, а чрез несколько лет уже тайным советником в Вену; он и милая и любезная жена его, урождённая Убри, оказывали мне много внимания, любезности и хлебосольства. Советник посольства, князь А. Волконский, мне ещё прежде был известен в Варшаве; женатый на немке -- баронессе Лилиен, он был в Вене как дома и, желая мне быть полезным, оказывал мне всевозможные услуги с самою утончённою предупредительностью. О военном агенте генерале Фёдор Фёд. Торнау я уже вспоминал; это был добрейший человек, но большой оригинал, ненавидел дипломатов и утверждал, что как у нас, военных, кампании заносятся в формулярный список, так у дипломатов -- обеды, которым они придают такое огромное значение. Я с ним познакомился ещё в 1854 году, в Яссах и, кажется, по своим отличным отношениям к барону Д. Е. Сакену, имел случай быть ему полезным. Барон Торнау, бывший долго, кажется, два года, в плену у разных горских обитателей западного непокорного нам Кавказа, состарился преждевременно и вынес из своего плена особого рода мнительность и подозрительность; ему постоянно казалось, что всеобщее внимание обращено на его малейшие действия, что ему следует поэтому во всём соблюдать строгую тайну и осторожность. Несколько лет после наших, почти ежедневных, свиданий в Вене, им напечатана преинтересная статья, кажется, в "Русском Вестнике", немедленно переведённая на немецкий и французский языки под заглавием "Воспоминания моего плена у горцев Кавказа". Это небольшое сочинение, преисполненное интереса по содержанию, представляет ещё особенную прелесть изящною формою изложения.
Я никогда не забуду скуки, испытанной мной на этом балу [ Камер-бал ], в особенности за ужином, -- моё звание флигель-адъютанта и почёт, вследствие того же мне оказываемый, были тому причиной. Ещё далеко до ужина, какой-то фурьер вручил мне записку, в которой значилось, что я должен сидеть за ужином за столом, на котором председателем будет эрцгерцог Франц-Карл, между двумя престарелыми знатными особами, принадлежавшими, вероятно, в начале столетия к прекрасному полу; je me santais trХs mal Ю mon aise (мне было не по себе), говорили по-немецки, мало и весьма неинтересно -- и притом не всегда попятным для иностранца венским языком. Взглянуть направо или налево было опасно, потому что взор мой невольно встречал с одной стороны жирные и красные, с другой худощавые жёлтые и морщинистые плечи, одинаково разукрашенные превосходными бриллиантами, моих старух соседок, которым, к довершению неловкости моего положения, я не был представлен и потому, если бы я и владел венским наречием, не считал бы себя вправе заводить разговора с милыми, но уж чрезчур древними соседками. Несколько дней спустя я заехал к какому-то банкиру, фамилии не помню, для получении денег, высланных из России. Этот банкир был очень любезен, предлагал ложу в театр и уговаривал не уезжать, потому что скоро будет при дворе блистательный бал. Я ему на это отвечал, что я уже был на балу.