Губернатор [Николай Петрович Бибиков, бывший шесть лет губернатором в Симбирске и в то время дослуживавший пятый год в Курске. -- В. Д.], администратор старого покроя, был человек смирный, малограмотный, усердно старавшийся об одном, чтобы всюду царствовали "тишь да гладь и божья благодать", а другими словами, чтобы всё было шито да крыто. Несмотря на эти отрицательные качества, Николая Петровича не любили.

Предводитель (ныне покойный) Николай Яковлевич С., мой старый знакомый (он начал службу в лейб-гвардии Конно-пионерном дивизионе), с губернатором не ладил, а впоследствии эти господа разошлись до ненависти. Николай Яковлевич был человек лукавый, малообразованный, завистливый и, что всего хуже -- в крепостнических отношениях у своей супруги... дед её, некто Логинов, был товарищем кутежей Григория Александровича Потёмкина до его поступления на службу. Во время силы или, как тогда выражались, случая, Потёмкин вспомнил о своём компаньоне и послал его отыскивать в Москву; его отыскали в одной из харчевен пьяного и оборванного, отвезли в Петербург, но не посмели в таком виде представить Потёмкину, а потому сначала сводили в баню, а потом прилично одели. Несмотря на то что от зоркого глаза Потёмкина не могло укрыться, как низко упал бывший товарищ его разгульной жизни, он его принял милостиво и советовал ему принять участие в винных откупах. Получив ответ, что за неимением средств к жизни, а тем более капиталов, необходимых для залогов, это невозможно, Потёмкин объявил, что это его забота, и действительно доставил ему собственноручное поручительство императрицы, с которым Логинов был допущен сенатом к торгам и получил откупа петербургский и московский, немедленно взял значительную сумму отступного за первый и отправился лично хозяйничать вторым в Москву. Видно, дела пошли недурно, потому что он оставил сыну несколько тысяч душ. О всех этих происшествиях с бедным разночинцем Логиновым мне передавал гораздо обстоятельнее и подробнее очень интересный и умный старик, игравший в своё время немаловажную роль в Курске -- Викентий Семёнович Студзинский. Я нарочно указываю на источник этих сведений, потому что некоторые из них не согласуются с тем, что нам по сие время известно о молодости князя Таврического.

К сожалению, не подозревая, что мне придётся в скором времени управлять Курскою губерниею, я не старался заводить знакомства и поближе узнать местных условий жизни. Всё, что до меня доходило о нравах, обычаях помещиков, чиновничества и даже местного духовенства, возбуждало отвращение, даже ужас. У Николая Петровича Бибикова был камердинер, известный целой губернии как человек нужный и влиятельный, чрез которого можно было обделывать делишки. Бывший до N.N. губернским предводителем Н. Я. С., обедая у губернатора, не уезжал домой, когда Бибиков после администраторских трудов отходил ко сну, а ходил (к сожалению, я забыл имя и отчество пресловутого камердинера) к случайному человеку и там закуривал сигару, и, препровождая время в приятной и полезной беседе, терпеливо выжидал минуты пробуждения начальника губернии для составления партии его превосходительства. Вредное влияние этого камердинера дошло в конце 1860 г. до сведения министра внутренних дел и губернатору было приказано с ним расстаться. Право, невольно берёт недоумение, чему во всём этом наиболее нужно удивляться!

Николай Алексеевич С* был тип местного курского дворянина, хитрый по натуре, ловкий, уклончивый и совершенно необразованный. К сожалению, у меня не сохранилось пространных его замечаний на проект, так называвшийся в то время, "улучшения быта помещичьих крестьян". Этими замечаниями крепостник-помещик пренаивно высказывал неодолимое отвращение к проектированной законодательной реформе и старался застращать правительство нелепейшими последствиями, которые ему представляли воображение, возбуждённое малодушием и весьма неспокойною совестью. После указа 19 февраля 1861 года, Николай Алексеевич приезжал только раз, и то не надолго, в своё имение "Фатеж", Льговского уезда, затем жил и умер несколько лет спустя в Санкт-Петербурге. Он был слишком стар, чтобы освоиться с новыми ненавистными порядками, заставлявшими признавать человеческие права людей, находившихся ещё так недавно в бесконтрольном распоряжении каприза, прихоти, а часто и непостижимой жестокости помещика.

Возвращаюсь к семейству С., чтобы дать понятие о нравах, четверть века тому назад бывших в Курской губернии. Жена Николая Алексеевича, рождённая Д., считалась доброю и почтенною женщиной, но её покровительством пользовался Николай Гаврилович Д., отличный исправник Льговского уезда. Я говорю "отличный" потому, что он был настолько умён, чтобы чутьём узнавать характер, взгляд, требования и направления каждого губернатора. Притом он был дельцом и настолько деятельным, что успевал лучше других управлять большим уездом и притом заведовать имениями и делами многих помещиков.

У четы С. было два сына и одна дочь. Старший из сыновей, Пётр Николаевич, воспитанный, как и младший, Николай, в императорском лицее, был не глуп; несмотря на это, ему вначале не везло; поступив на службу в министерство иностранных дел, он много лет прозябал в Рагузе консулом, и потому за ним в Курске долгое время сохранялось прозвище принца Рагузского. Впоследствии ему была поручена в Крыму канцелярия пришельцев из разных губерний, тут он испытал крупную неудачу... Канцелярия эта не состоялась, несмотря на заботливость и предусмотрительность начальства. Новые колонисты как-то не вовремя прибыли в Крым в позднее время года, не было заготовлено ни материала для построек, ни продовольствия, большая часть перемёрла, остальные разбежались.

Впоследствии я уже застал Н. П. С. вице-директором азиатского департамента министерства иностранных дел... [ Все упоминаемые здесь лица -- покойные.]

Возвращаясь к деятельности своей того времени по призыву отпускных нижних чинов, не могу не упомянуть о подполковнике, командире курского гарнизонного батальона, бароне Б., шурине генерала Л., начальника всей внутренней кражи, как тогда говорили, и стражи официально. Впоследствии мне придётся говорить подробно о существовавших в то время беспорядках и ужасах этой фиктивной внутренней стражи. Теперь мне приходится сказать только, что я ежедневно по утрам несколько часов проводил в казармах и тогда уже получил убеждение, что этот барон Б., женатый на курской дворянке М., был скорее похож на немецкого лабазника, чем на командира русского батальона; что он, пользуясь протекциею корпусного командира, дозволял себе всевозможные злоупотребления и довёл батальон, ему вверенный, до отвратительного состояния и до такого упадка дисциплины, что нижние чины гораздо более были похожи на бродяг, чем на солдат. К счастью, я в то время не имел поручения входить в подробности хозяйственного и фронтового состояния батальона и старался только по возможности скоро окончить призыв, в чём и успел с помощью губернатора и исправников.

В это моё пребывание в Курске я часто виделся с Николаем Яковлевичем С., местным щигровским помещиком и губернским предводителем дворянства. Если я возвращаюсь к этой личности, то это потому, что я впоследствии подозревал его в участии не только отставки Бибикова, но и моего назначения губернатором. Должно быть, я ему показался простачком удоборуководимым и, вероятно, он указывал на меня графу Петру Андреевичу Шувалову, в то время состоявшему директором департамента общих дел министра внутренних дел.

Возвратившись в Петербург, я, как обыкновенно, поехал представляться государю в Царское село; пришлось долго ожидать приёма вместе с министром внутренних дел, Сергеем Степановичем Ланским, который много расспрашивал меня о Курске и его деятелях; я очень хорошо помню, что я сильно защищал Бибикова, говоря, что против него интригуют многие, но что он человек спокойный и хотя и придерживается общих оснований тогдашней губернаторской службы, то есть не гнушается откупным содержанием и не отличается гениальностью, но всё-таки не похож на портреты, представляемые министру доброжелателями, которые, если бы были назначены на его место, делали бы то же самое, но, вероятно, в бOльших размерах.