Въ 1844 г. я имѣлъ случай быть представленнымъ императрицѣ Александрѣ rедоровнѣ, вел. княгинѣ Ольгѣ Николаевнѣ и съ тѣхъ поръ съ удовольствіемъ и нѣкоторою гордостью вспоминаю, что меня всегда приглашали на всѣ придворные балы и что на этихъ балахъ императрица почти всегда оказывала мнѣ свое милостивое вниманіе. Вообще я цѣнилъ высоко любезности, оказываемыя мнѣ въ обществѣ, потому что, не будучи танцоромъ, я не считалъ себя нужнымъ или полезнымъ человѣкомъ на балахъ. Баронесса Зеебахъ познакомила меня со всѣми посольствами и, такимъ образомъ, въ теченіи одной зимы у меня составился огромный кругъ знакомыхъ. Но этого было недостаточно; я тогда почувствовалъ необходимость разнообразія; какое-то любопытство и любознательность заставляли меня бывать и въ обществѣ негоціантовъ и въ дурномъ обществѣ. Но, къ счастью моему, въ эти молодые годы я не зналъ увлеченія, и дурное общество занимало меня какъ нѣчто новое, -- совершенно до того неизвѣстная мнѣ стихія.
Осенью, почти ежегодно, ѣздилъ я въ отпускъ, въ Варшаву, и жилъ тамъ у отца, въ цитадели, въ томъ самомъ домѣ, въ которомъ я прожилъ счастливые дни моей первой молодости съ Merveilleux и Sandoz. Въ Варшавѣ въ то время въ обществѣ веселились, у меня было много знакомыхъ и я много выѣзжалъ, но послѣ обѣда я всегда нѣсколько часовъ проводилъ съ отцомъ, который не только всегда былъ ко мнѣ милостивъ, добръ и снисходителенъ, но и оказывалъ мнѣ полную во всемъ довѣренность и въ своихъ разговорахъ со мной постоянно былъ совершенно откровененъ. Послѣднее чрезвычайно льстило моему самолюбію и я помню, какъ я дорожилъ разговорами съ отцомъ; это обыкновенно бывало послѣ обѣда, когда послѣ усидчивыхъ утреннихъ занятій, отецъ любилъ курить, ходя по залѣ. Однажды, во время подобной прогулки, онъ мнѣ разсказалъ, что у него утромъ былъ какой-то нѣмецъ изъ Брауншвейга, предлагавшій доказать, что ему, т.е. отцу, по праву слѣдуетъ титуловаться графомъ Римской имперіи и что титулъ этотъ былъ пожалованъ въ началѣ прошлаго столѣтія дядѣ его дѣда. На мой вопросъ, что отецъ на это отвѣчалъ нѣмцу, отецъ сказалъ:
--Я ему объявилъ, что этотъ дядя былъ каналья и что я никакого отъ него наслѣдства не желаю.
Я оставилъ этотъ эпизодъ безъ дальнѣйшаго вниманія, отецъ никогда объ этомъ не говорилъ, но впослѣдствіи живо представился мнѣ рѣзкій отзывъ отца при чтеніи Schlosser's Geschichte des XVIII Jahrhunderts, 1 Band, 247:
(Переводъ). Въ Брауншвейгъ-Вольфенбюттелѣ дѣла находились въ такомъ же положеніи, какъ и въ Гановерѣ. Два брата владѣли страною: Вольфенбюттелемъ правилъ Августъ-Вильгельмъ; въ Бланкекбургѣ балъ полновластнымъ властителемъ Лудвигъ-Рудольфъ, который долженъ балъ наслѣдовать впослѣдствіи Вольфенбюттелемъ и поэтому относился весьма неодобрительно къ расточительности своего брата и любимца его фонъ-Денъ, игравшаго тутъ роль Флемминга, имѣя сообщника въ лидѣ фонъ-Штейна. Г. фонъ-Денъ, подобно Флеммингу, былъ юнкеромъ; еще будучи пажемъ, онъ снискалъ расположеніе Антона Ульриха, а въ правленіе Августа-Вильгельма блисталъ при посольствахъ и, получивъ такимъ путемъ ордена, а въ Вѣнѣ графскій титулъ, расточалъ въ Вольфенбюттелѣ деньги этой страны и самого герцога, такъ что послѣднему пришлось даже занять у несчастной Софіи-Доротеи, въ Альденѣ, 40 тысячъ талеровъ...
и т. д., гдѣ, какъ видно по этому образчику, Шлоссеръ весьма непочтительно выражается о дядѣ дѣдушки моего отца.
Въ 1847 году въ Новогеоргіевской крѣпости на моего отца, осматривавшаго пѣшкомъ работы, наѣхали сзади испугавшіяся лошади и сшибли его съ ногъ. При этомъ онъ сильно ушибъ себѣ ногу; доктора различно опредѣляли поврежденіе кости, но положительный результатъ заключался въ томъ, что онъ долго не могъ ходить безъ помощи костылей, и всю жизнь не могъ бросить палки. Въ этомъ же году государь навѣстилъ моего больнаго отца и приказалъ ему непремѣнно весною слѣдующаго года отправиться за границу. Доктора совѣтовали ему купаться въ Гастейнѣ.
Зима и весна 1848 г. ознаменовались необыкновенными происшествіями и переворотами на западѣ; послѣ провозглашенія республики во Франціи, вся Германія пришла въ неописанное броженіе; возстанія повторялись во всѣхъ столицахъ. Въ Вѣнѣ послѣ бѣгства слабоумнаго императора въ Инспрукъ, всѣ улицы покрылись баррикадами; правительство, такъ долго сосредоточенное въ кабинетѣ Меттерниха, низвергнуто и установлено временное... Въ это интересное время я совершенно неожиданно получилъ, чрезъ дежурнаго генерала главнаго штаба, высочайшее повелѣніе немедленно отправиться въ Варшаву для сопутствованія больнаго отца въ Гастейнъ. Радость моя была неописанная: вмѣсто скучнаго лагеря мнѣ предстояло впервые побывать за границею и въ такое время, когда офицерамъ совсѣмъ не разрѣшали заграничныхъ отпусковъ. Изъ Варшавы мы отправились съ отцомъ и моими обѣими сестрами въ Вѣну на Краковъ. Къ моему величайшему удивленію, переѣхавъ границу, мы застали полное спокойствіе и до Прерау, гдѣ съ Вѣнско-Краковскою сходится Вѣнско-Пражская желѣзная дорога, рѣшительно нельзя было замѣтить ничего, что могло бы дать хотя малѣйшее понятіе о переворотѣ, совершившемся въ Вѣнѣ. Въ Прерау мы долго дожидались пражскаго поѣзда, а не доѣзжая до Вѣны, въ трехъ, кажется, перегонахъ, нашъ поѣздъ былъ ночью остановленъ и при свѣтѣ факеловъ мы увидѣли по обѣ стороны дороги выстроенныя толпы вооруженной черни. Это зрѣлище и неизвѣстность, чего отъ нашего поѣзда требуютъ, ужасно перепугало моихъ сестеръ. Но мы не долго оставались въ недоумѣніи; оказалось, что временное правительство требовало задержанія какихъ-то лицъ, по невѣрнымъ свѣдѣніямъ будто бы ѣдущихъ съ нами изъ Праги. Послѣ провѣрки паспортовъ, ихъ не оказалось и мы въ ту же ночь благополучно прибыли въ Вѣну. Большую часть баррикадъ еще не успѣли разобрать, національная гвардія занимала караулы, правительства не существовало.
Нашимъ посланникомъ въ Вѣнѣ былъ въ то время графъ Медемъ, совѣтникомъ -- нашъ старый знакомый Фонтонъ, женатый на пріятельницѣ моей старшей сестры. Эти господа немедленно пріѣхали къ моему отцу и не смотря на то, что составляли одно цѣлое, т.е. нашу миссію, очень различно судили о происшествіяхъ и оцѣнили ихъ. Гр. Медемъ съ увлеченіемъ порицалъ недальновидность и слабость правительства, приписывалъ ихъ старости, ослѣпленію и самонадѣянности кн. Меттерниха и утверждалъ, что силою оружія можно было спасти монархію, которую считалъ погибшею. Фонтонъ утверждалъ, что все возвратится къ прежнимъ порядкамъ, что жители Вѣны слишкомъ деморализованы деспотическимъ-инквизиціоннымъ правленіемъ, чтобы настойчиво преслѣдовать какую-либо цѣль, и что они вовсе не знаютъ и потому не могутъ желать свободы, о которой кричатъ только студенты. Послѣдствія оправдали предсказанія умнаго и ловкаго дипломата. Не смотря на недавно совершившіяся событія въ Вѣнѣ, все было спокойно, публичные сады были открыты для публики, старый неподражаемый Страусъ игралъ въ "Volksgarten" только что сочиненный имъ Freiheitsmarsch, -- но театры были закрыты и замѣтно было совершенное отсутствіе высшаго общества. Аристократія поспѣшила удалиться въ свои помѣстья. Изъ Вѣны мы на пароходѣ поднялись до Линца по Дунаю, а оттуда на Нешль и преблагополучно доѣхали до Гастейна.
Это мѣсто, въ тѣсной лощинѣ между высокихъ горъ, на высотѣ 5 тысячъ футовъ надъ моремъ, произвело на меня весьма грустное впечатлѣніе, которое я уже испыталъ при видѣ унылой природы и бѣдныхъ жителей Финляндіи. Къ тому же оказалось, что въ Гастейнѣ съѣхались старые пессимисты и ультраконсерваторы съ разныхъ концовъ Европы и предсказывали, что всѣ столицы будутъ подражать Парижу 1793 г. и что одинъ Николай Павловичъ можетъ спасти Европу отъ всѣхъ ужасовъ всеобщей анархіи; тутъ были старый кн. Витгенштейнъ, толстый гр. Генкель фонъ- Доннерсмаркъ, семейство двухъ графовъ Аппони -- братьевъ того, который былъ австрійскимъ посланникомъ въ Петербургѣ; сѣдой гр. и графиня Эггеръ, которые ѣздили кататься на сѣрыхъ лошадяхъ и потому были названы мной "die vier Schimmel". Но графъ прекрасно пѣлъ и познакомилъ меня съ новѣйшими произведеніями германской музыки, въ особенности нравилось мнѣ его энергичное исполненіе баллады на слова извѣстнаго и прекраснаго стихотворенія Уланда -- "Des Dichters Fluch". Старикъ Генкель фонъ-Доннерсмаркъ, человѣкъ, очевидно, не дальняго ума, дѣлалъ мнѣ безпрестанно вопросы о Россіи и всегда оканчивалъ свои разговоры одною фразой: "Wenn ihr Kaiser nur wollte uns ein Paar Tausend Kosaken schiken, ailes wДre gerettet". (Если бы вашъ государь только захотѣлъ прислать намъ тысячи двѣ казаковъ, все было бы спасено).