Былъ тамъ также весьма оригинальный старичекъ, съ незапамятныхъ временъ представитель шведскаго короля при французскомъ дворѣ, гр. Löwenhielm; онъ хорошо помнилъ первую французскую революцію и поражалъ меня своимъ спокойнымъ философическимъ взглядомъ на новѣйшія событія. Въ одномъ домѣ съ нами жила оригинальная старушка гр. Венкгеймъ, близкая родственница графа Радецкаго; она приходила часто къ намъ и любила раскладывать пасьянсы и тѣмъ болѣе -- передавать отцу новые, ему неизвѣстные, пасьянсы.
Изъ русскихъ были въ Гастейнѣ семейство гр. rедора Петровича Палена; онъ былъ очень пріятный старикъ, въ то время еще очень веселый и большой любитель анекдотовъ; братъ его Николай Петровичъ, несчастный Гл ѣ бовъ-Стр ѣ шневъ, отставной конно-піонеръ, -- я говорю "несчастный" потому, что онъ послѣ припадка паралича не владѣлъ ногами и его возили въ колясочкѣ. Сестра его, г-жа Бревернъ, съ мужемъ и малолѣтними дочерьми, изъ которыхъ одна теперь замужемъ за княземъ Шаховскимъ, которому высочайше дозволено именоваться кн. Шаховской-Глѣбовъ-Стрѣшневъ-Бревернъ, а другая недавно вышла замужъ за молодаго кн. Гедройцъ.
Монотонность жизни въ Гастейнѣ превосходила всякое понятіе. Отецъ сжалился надо мной, видя меня постоянно въ обществѣ дряхлыхъ стариковъ, и посовѣтовалъ мнѣ поѣздить по Германіи, съ тѣмъ, чтобы я пріѣхалъ за нимъ къ концу его курса леченія. Тогда я поѣхалъ въ Мюнхенъ, Лейпцигъ, Дрезденъ, Прагу. Въ Мюнхенѣ въ то время только и было разговору, что о Лолл ѣ -Монтесъ, сводившей съ ума стараго короля Людвига; въ Лейпцигѣ я подробно осматривалъ поле сраженія der Völkerschlacht и, ѣдучи въ Дрезденъ, очутился въ одномъ вагонѣ съ двумя господами, которые оказались революціонными агентами, разсылаемыми для поощренія возстаній. Вниманіе, съ которымъ я слушалъ ихъ разговоры, кажется, возбудило ихъ подозрѣніе; они стали меня разспрашивать куда я ѣду, зачѣмъ и т. д. Во всякое другое время я бы имъ отвѣчалъ очень круто и далъ бы имъ понять всю неумѣстность ихъ любознательности, но ихъ разговоръ меня настолько заинтересовалъ, что мнѣ хотѣлось услышать его продолженіе и я, выдавши себя за француза-перчаточника, ѣдущаго въ Вѣну, вполнѣ ихъ удовлетворилъ и успокоилъ. Тогда, по разсказамъ одного изъ нихъ, оказалось, что онъ былъ командированъ въ Варшаву, чтобы удостовѣриться на мѣстѣ, насколько тамъ почва приготовлена для открытаго возмущенія; но "представьте себѣ", говорилъ онъ, -- "за мной слѣдили отъ Кракова, а по пріѣздѣ въ Варшаву меня схватили и немедленно отвезли къ оберъ-полиціймейстеру Абрамовичу. Этотъ господинъ", -- продолжалъ онъ, -- "не позволяя садиться, 12 часовъ меня допрашивалъ, а по окончаніи допроса предложилъ мнѣ выборъ между Сибирью и возвращеніемъ въ Германію", -- къ этому онъ прибавилъ: "nein, das ist ein verfluchtes Land, in einem nu wird man nach Sibirien gischickt, und es kräht kein Hahn nach Ihnen. Stellen Sie sich vor, продолжалъ онъ, vierzig Tausend Kosaken bivouakiren auf den Strassen von Warschau -- nein, das ist ein verfluchtes Land, da ist nichts anzufangen". (Нѣтъ, это проклятая страна, мигомъ ушлютъ тебя въ Сибирь и о тебѣ не будетъ ни слуха, ни духа. Представьте, продолжалъ онъ, на улицахъ Варшавы стоятъ бивакомъ сорокъ тысячъ казаковъ, -- нѣтъ, это проклятая страна, въ ней ничего нельзя предпринять).
Разставаясь со мной, онъ мнѣ подарилъ брошюру подъ заглавіемъ "Kurze Anleitung zum Bau der Barrikaden". (Краткое руководство для постройки баррикадъ).
Проѣзжая чрезъ Вѣну, на обратномъ пути изъ Гастейна, я засталъ императора, возвратившагося изъ Инспрука. Это было за нѣсколько недѣль до втораго возстанія, подавленнаго кн. Виндишъ-Грецъ.
На другой день моего пріѣзда въ Вѣну назначенъ былъ большой парадъ; -- императоръ Фердинандъ еще не видѣлъ національной гвардіи... Я былъ также любопытенъ видѣть всѣ эти столь быстро обмундированныя и вооруженныя толпы гражданъ Вѣны, и потому заблаговременно отправился на гласисъ старой Вѣнской крѣпости, куда стекались со всѣхъ концовъ войска. Меня непріятно поразило, что регулярныя войска -- уступали первое мѣсто національной гвардіи, которая занимала правый флангъ и должна была первая проходить церемоніальнымъ маршемъ. Въ публикѣ выражалось громкое сочувствіе національной гвардіи и нерасположеніе къ войскамъ. Эти заявленія производили на меня весьма непріятное впечатлѣніе, а потому я и не удивлялся, слыша крѣпкія слова, поминутно вырывавшіяся изъ устъ генераловъ свиты императора. Сей послѣдній меня поражалъ своимъ тупоумнымъ равнодушіемъ, и еще болѣе своимъ, по моему мнѣнію совершенно неприличнымъ, костюмомъ. Вмѣсто ленты ордена св. Стефана, онъ былъ украшенъ широкою лентою только что изобрѣтенныхъ національныхъ германскихъ цвѣтовъ schwarz-roth-gold [нем. -- чёрный, красный, золотой. -- Примѣчаніе редактора Викитеки]. Когда, возвратившись въ Варшаву, я объ этомъ разсказывалъ фельдмаршалу Ивану rедоровичу Паскевичу , онъ до того разсердился, что вскочилъ и, схвативъ стулъ, на которомъ только что сидѣлъ, бросилъ его на полъ съ такою силой, что онъ разлетѣлся въ дребезги.
Въ 1849 году открылась Венгерская кампанія; предвидя, что гвардія будетъ только гулять по Литовскимъ губерніямъ, я упросилъ отца прикомандировать меня къ главнокомандующему. Князь Паскевичъ просилъ объ этомъ государя, но, къ удивленію и горести моей, Николай Павловичъ рѣшительно въ этомъ отказалъ фельдмаршалу, говоря: "пусть подождетъ, до него еще очередь не дошла".
Въ это время отецъ, какъ больной послѣ ушиба не могшій принимать участья въ военныхъ дѣйствіяхъ, оставался въ Варшавѣ, исполняя должность намѣстника. Я же въ качествѣ баталіоннаго адъютанта, невольно приходилъ въ уныніе отъ бездѣйствія въ селѣ Ворняны, въ 35 верстахъ отъ Вильно. Въ Ворнянахъ получили мы извѣстіе о почти скоропостижной смерти великаго князя Михаила Павловича. Говорятъ, что умершій великій князь дѣлалъ много добра, что у него было добрѣйшее сердце и т. п., я самъ объ этомъ судить не могу. Л.-гв. въ Саперномъ баталіонѣ онъ никогда никому своей доброты не выказывалъ, и я никогда не видѣлъ, чтобы съ бOльшимъ равнодушіемъ было встрѣчено извѣстіе о кончинѣ главнаго начальника и въ этомъ случаѣ даже брата обожаемаго шефа. Я говорю именно шефа, потому что въ саперномъ баталіонѣ въ государѣ Николаѣ Павловичѣ, со времени назначенія его шефомъ (въ 1818 г. 3 іюля), привыкли видѣть доброжелательнаго, чарующаго своимъ милостивымъ обращеніемъ, начальника, и сколько искренно и горячо любили государя -- столько-же недолюбливали великаго князя Михаила Павловича [Въ этомъ отзывѣ слышатся чисто личное мнѣніе автора записокъ; всѣмъ, однако, извѣстно, что вел. кн. Михаилъ Павловичъ былъ однимъ изъ самыхъ добрыхъ людей и лишь напускалъ на себя иногда грубость и суровость, исходя изъ личнаго убѣжденія, что суровость и крайняя взыскательность начальства должны быть неизмѣнными спутниками военной службы. Между тѣмъ онъ былъ истиннымъ благодѣтелемъ для множества лицъ. Ред.].
Кончина генералъ-инспектора по инженерной части повлекла за собой важную и весьма пріятную для меня перемѣну назначеніемъ отца инспекторомъ по инженерной части. Это заставляло отца переѣхать въ Петербургъ и, такимъ образомъ, сблизило меня съ нимъ.
Весной 1850 года отецъ потребовалъ меня къ себѣ и поразилъ меня слѣдующими словами: