Еслибъ мы жили въ XVI вѣкѣ, то надлежало бы еще доказывать, "какимъ образомъ путешествія въ отдаленныя земли ознакомили людей съ важными предметами, кои не должны быть презираемы учеными людьми, хотя объ нихъ и не упоминается въ книгахъ древнихъ":-- такъ начинаетъ Теве одно изъ своихъ предисловій. Въ нынѣшнія времена разсуждать о пользѣ путешествій, конечно, значило бы говоритъ общія мѣста; но несмотря на то, показать ихъ пользу самую существенную и характеръ самый важный, значитъ еще наложить на себя трудъ совершенно новый.
Теперь очень хорошо знаютъ, что безъ путешествій не было бы исторіи, а безъ познанія открытыхъ ими системъ не было бы столь обширной философіи. Равнымъ образомъ нынѣ согласны и въ томъ, что поэзія заимствовала новые цвѣты отъ различныхъ извѣстій, кои были посредствомъ ихъ собраны. Но что знаютъ вообще объ отличительномъ духѣ самыхъ путешественниковъ? Что сдѣлано для того, чтобы расположить ихъ умственно по классамъ и обхватить хотя въ общихъ чертахъ исторію ихъ нравственнаго вліянія? Ссылаясь на нихъ, обыкновенно смѣшиваютъ вѣка и людей: если нуженъ какой-нибудь фактъ, то его находятъ и выдаютъ точно такимъ, какъ пересказываетъ его какой-нибудь скиталецъ XVI столѣтія, или какой-нибудь ученый XIX вѣка, человѣкъ, исполненный религіознаго усердія и путешествовавшій единственно для того, чтобы прежде смерти приложиться къ древу Святого Креста, или разочарованный энтузіастъ, у котораго не было другой религіи, кромѣ знанія, другого бога, кромѣ славы. Всѣ эти люди, не имѣвшіе ничего общаго между собою, кромѣ презрѣнія опасностей для удовлетворенія своей религіозной или ученой потребности, всѣ эти люди, говорю я, находили одинаковый пріемъ у тѣхъ, кои искали только однихъ фактовъ: и сіи факты, понимаемые невѣрно, за недостаткомъ умѣнія посвятиться въ сокровенный энтузіазмъ какого-нибудь пламеннаго миссіонера, въ удалый, отважный духъ рыцаря, писавшаго свои записки наканунѣ битвы, или въ сухое и холодное терпѣніе ученаго наблюдателя подробностей, заставляли философовъ-домосѣдовъ и поэтовъ-мечтателей въ тиши своихъ кабинетовъ выводить самыя превратныя заключенія или предаваться самымъ безсмысленнымъ восторгамъ, такъ что даже было невозможно разубѣдить ихъ въ сихъ заблужденіяхъ, происходившихъ отъ совершеннаго невѣдѣнія духа времени и человѣка. Не видите ли вы, какъ, н. п., Монтескье, сей великій геній, заточенный, по выраженію Балланта, въ своемъ вѣкѣ, долженъ былъ впасть въ самыя жалкія заблужденія, или по тому, что путешествія, на которыя онъ есылался, слишкомъ отставали отъ его идей относительно философіи, или потому, что самъ онъ не понималъ ихъ истиннаго характера? Знанія Руссо въ семъ отношеніи были такъ ничтожны, что его всеувлекающее краснорѣчіе никакъ не могло ихъ пополнить. Самъ Вольтеръ, который, какъ критикъ, обладалъ конечно проницательностью болѣе глубокою и ученостью болѣе разнообразною, чѣмъ Руссо, самъ онъ только отчасти предвидѣлъ, какъ можно пользоваться путешественниками и какую недовѣрчивость должно имѣть къ нимъ.
Когда поэзія XVIII вѣка бралась изображать чуждыя страны, то она оцвѣтлялась только самымъ блѣднымъ мерцаніемъ поэзіи путешественниковъ: и однакожъ до того времени бывали, люди, кои съ трогательною искренностью разсказывали о дивныхъ явленіяхъ природы; бывали огненныя души, коихъ жаръ не могъ не сообщаться, лишь бы только ихъ поняли, лишь бы только захотѣли вмѣстѣ съ ними посвятиться въ таинства жизни людей другого образованія! Но къ ихъ повѣствованіямъ оставались холодными или не имѣли раздѣлять ихъ энтузіазма. Сіи безобразные сборники, кои называются Исторіями Путешествій и которые Лагарпъ думалъ усовершенствовать риторическою нивелировкою стиля двадцати путешественниковъ, только что разслабляли внутренній духъ ихъ; и онѣ счастливы еще, что хвастливый критикъ не передѣлалъ ихъ совершенно, сообразуясь съ требованіями своего вѣка, который, объявляя войну предразсудкамъ, принималъ самый важнѣйшій изъ нихъ, -- предразсудокъ презрѣнія къ сильнымъ, могучимъ вѣкамъ, черезъ которые два успѣло перейти человѣчество.
Но сіе заблужденіе было ли наконецъ исправлено? Понимаютъ ли въ XIX вѣкѣ краснорѣчіе и поэзію путешествій, сообразно временамъ и народамъ, къ коимъ онѣ принадлежатъ, чувствуютъ ли ихъ философическое вліяніе? Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ можно отвѣчать утвердительно, въ другихъ пока еще нѣтъ. Нынѣ оказываютъ недовѣрчивость къ сомнительнымъ источникамъ, лучше понимаютъ великія задачи, предлагаемыя современными путешественниками вслѣдствіе трудовъ ихъ предшественниковъ; но одни теряются въ географической учености, другіе не совсѣмъ смѣло берутся за дѣло, и во всякомъ случаѣ нравственная хронологія путешествій почти все еще остается въ небреженіи. Между тѣмъ здѣсь, какъ и въ исторіи, хронологія есть единственный свѣтильникъ, препятствующій заблуждаться уму человѣческому; ибо открываетъ ему собственные его успѣхи.
Поэзія путешествій понимается еще менѣе, чѣмъ ихъ философія: это вопль, заброшенный въ пустынѣ, на берегахъ океана, посреди развалинъ; вопль, въ который никто еще не хотѣлъ вслушаться! Между тѣмъ это поэзія самая восторженная, самая высокая, тѣмъ болѣе истинная, что часто рождается въ душахъ самыхъ простыхъ, есть самое искреннее выраженіе уединеннаго благоговѣнія, слово невольно вырывающееся при видѣ неожиданнаго зрѣлища, поэзія природы, независимой отъ человѣка, всегда свободная и часто возвышающаяся даже надъ тѣмъ, что возбуждаетъ ея одушевленіе.
Сія поэзія путешествій есть добыча, завоевываемая постояннымъ, разнообразнымъ чтеніемъ; и чтобъ испытать всѣ ощущенія, которыя можетъ она возбуждать, читателю предлежитъ трудъ столь же почти тяжелый, какъ и трудъ самаго путешественника. Онъ долженъ перейти много песковъ, прежде чѣмъ встрѣтитъ свѣжій источникъ живой воды или зеленѣющійся оазисъ посреди пустыни. Вотъ почему такъ мало понимаютъ сію поэзію и такъ мало ей удивляются; это происходитъ отъ того, что почти никогда не знаютъ, гдѣ искать ее; ютъ того, что сія великая Одиссея, столь разнообразная въ своихъ выраженіяхъ, разлита въ тысячѣ твореній, почти неизвѣстныхъ, коихъ одни заглавія составили бы цѣлую книгу.
Несмотря на то, какъ мы послѣ докажемъ, поэтическія и философическія идеи путешественниковъ (а онѣ никакъ не могутъ быть отдѣльны однѣ отъ другихъ), имѣли сильное вліяніе на творенія, появившіяся въ концѣ XVIII столѣтія, особенно на современныя историческія сочиненія относительно къ религіознымъ идеямъ; и благодаря имъ, естественная исторія человѣка, основывавшаяся доселѣ на пошлыхъ фактахъ, наконецъ придетъ въ состояніе объяснить для насъ различныя поколѣнія рода человѣческаго, изъ поколѣній различныя склонности, а изъ склонностей всѣ великія событія, споспѣшествовавшія успѣхамъ человѣчества.
Гердеръ, сей великій поэтъ-философъ {Отдавая полную справедливость глубокомысленнымъ и утѣшительнымъ идеямъ, прелестному и поэтическому стилю Гердера, нельзя не пожалѣть, что его сочиненія писаны назадъ тому сорокъ лѣтъ. Касательно нѣкоторыхъ фактовъ онъ не много ученѣе Монтескье; но не знаетъ еще множества другихъ, коихъ и не могъ никакъ знать по естественному порядку вещей, но которые однако дали бы совершенно другой видъ нѣкоторымъ частямъ его системы. Подобныя творенія, даже если носятъ на себѣ печать самаго высокаго генія, какъ, напр., Духъ Законовъ, не могутъ быть читаемы спустя полвѣка, если только читатели будутъ слѣдовать движенію, возбуждаемому усовершенствованіемъ знаній и новыми открытіями. Когда самыя остроумнѣйшія умствованія основаны на фактахъ, коихъ лживость явно изобличается, то всякая довѣрчивость должна исчезнуть. Съ другой стороны, нельзя не чувствовать, что нѣмецкій авторъ владѣлъ какъ будто нѣкоторымъ родомъ предвидѣнія того, что нѣкогда будетъ. Сіи желанія исполнились: большая часть неизвѣстныхъ для него пунктовъ совершенно объяснилась; но просвѣщенный читатель не можетъ довольствоваться авторитетами, на которыхъ онъ основывался. Очень бы желательно было, чтобы переводчикъ, передавшій съ такимъ талантомъ красоты Гердера на французскій языкъ, дополнилъ замѣчаніями то, чего недоставало въ подлинникѣ; подобныя прибавленія, съ умѣньемъ сдѣланныя, привели бы твореніе сіе въ большую гармонію съ современны.мы идеями. Впрочемъ и въ томъ видѣ, въ какомъ вышло изъ-подъ пера автора, оно было феноменомъ для своего времени. Тогда Индія была едва извѣстна; не было ни твореній Кольбрука, Варда и Дюбуа, для познанія ея учрежденій, ни твореній Даніеля, Сольвниса и Бюрнуфа, для изученія наружныхъ ея формъ. Великій трудъ Египетской Коммиссіи долженъ былъ явиться не прежде, какъ по истеченіи двадцати лѣтъ. Сальтъ еще не совершилъ путешествія въ Абиссинію; Удней, Клаппертомъ, Ленгъ, Молльянъ не отыскивали съ опасностью жизни своей славнаго города въ центрѣ Африки, открытаго наконецъ неустрашимымъ Кальи. Макартней, де-Гинь, Барровъ, Клапротъ, Ремюза еще не посвятили насъ въ таинства Китайской Имперіи. Гумбольдтъ еще не заставилъ узнать, съ самой поэтической и вмѣстѣ съ самой философической точки зрѣнія, двухъ великихъ американскихъ имперій, коихъ древности недавно открыты для насъ огромнымъ твореніемъ лорда Кингсборуга. Спиксъ и Марціусъ еще не выставляли всѣхъ сокровищъ своихъ знаній: принцъ де-Нювидъ (Neuwied), (слѣдовало, конечно, перенести: принцъ или князь Нейвидскій. С. В.), г. де-Сентъ Илеръ и столько другихъ, должны были появиться не прежде нашего времени. До Вардена, Геккевельдера, Шелькрафта и записокъ Нью-Іоркскаго Общества, что было извѣстно намъ вѣргаго и удовлетворительнаго о народахъ сѣверной Америки? Что могли сказать о новое Голландіи до Куннингама, Окслея и того капитана Стурта, который недавно открылъ великіе притоки водъ, подозрѣваемые Окслеемъ? Наконецъ, только съ нѣкотораго времени Пероны, Фрейсиветы, Дюрвили, Лессоны, Дюнерре, Крузенштерны, Блоссевилли, путешественники, ученые и философы сообщили новый характеръ знаніямъ, зависящимъ отъ путешествій. Какіе успѣхи, даже въ способѣ, коимъ рисовальщики, находившіеся при сихъ экспедиціяхъ, представляли предметы, поражавшіе ихъ взоры! Посмотрите на Корнса, Бруке, Ругендаса: здѣсь вы можете изучать истинную физіономію людей и истииный видъ пейзажей; здѣсь уже васъ не обманутъ, какъ обманывали лѣтъ за тридцать передъ симъ Годжесъ и его подражатели, кои всегда оставались Греками, на зло самимъ себѣ. А сія бездна частныхъ публикацій и періодическихъ листковъ, гдѣ обнародываются открытія, кои, еслибъ ожидать ихъ напечатанія въ отдѣльномъ сочиненіи, никогда не вышли бы въ свѣтъ! Какое побужденіе для XIX вѣка! Какое движеніе въ пользу знанія и философіи!}, угадавшій, сколько умомъ, столько или еще болѣе чувствомъ, великіе законы человѣчества, Гердеръ имѣлъ довольно воображенія и учености для того, чтобы искусно пользоваться путешественниками: ему недоставало только людей. Г. Контъ, въ своемъ Разсужденіи о Законодательствѣ, далеко оставилъ за собою ученость Монтескье. Гг. Баллантъ, Шлоссеръ, Шатобріанъ, Кювье, Гееренъ, Ремюза, помощью своихъ знаній и генія, открыли въ путешественникахъ характеры различныхъ мѣстъ и различныхъ временъ: почему могутъ отвѣчать на всѣ голоса, ихъ вопрошающіе, и изученіемъ минувшаго почти заставляютъ понимать будущее.
Но должно сказать, что есть еще и теперь, даже между людьми достойными, между учеными и поэтами, такіе, кои неопредѣленному слову путешествія придаютъ слишкомъ ограниченную идею, которые охотно смѣшали бы между собою факты, переданные Ралейгомъ и Гумбольдтомъ, Гобгоузомъ, Гайтономъ и если бы самая обыкновенная ученость не останавливала ихъ; и которые въ исторіи или въ философіи съ равной готовностью примутъ документъ, принесенный разсказчикомъ, повѣствующимъ о странѣ, населенной безголовыми людьми, о птицѣ Рокъ съ крыльями во сто футовъ и о городѣ Эльдорадо, съ какой опираются на свидѣтельство геніальнаго человѣка, измѣрившаго Шимборазо и своимъ обширнымъ взглядомъ объявшаго чудеса дѣйствительныя, гораздо разнообразнѣйшія, гораздо величественнѣйшія и въ тысячу разъ болѣе заключающія въ себѣ поэзіи, чѣмъ вымыслы, порождаемые лживымъ воображеніемъ.
Попытаемся же теперь изобразить хотя въ общихъ чертахъ ученую исторію путешествій, соображаясь съ эпохами, людьми и мѣстами. Поэзія представится намъ сама собою: ибо она плаваетъ надъ совокупностью сихъ безчисленныхъ разсказовъ, внимаемыхъ людьми отвсюду, со временъ Моисея до нашихъ.