Обозрѣвая философическимъ взглядомъ совокупность извѣстій, до насъ дошедшихъ, мы сначала поражаемся рѣдкостью путешествій у древнихъ, даже у племенъ Эллинскаго происхожденія, коимъ принадлежатъ начала всѣхъ ученыхъ трудовъ, усвоенныхъ нашимй идеями. Исключая Павзанія, который явился не прежде, какъ черезъ два столѣтія послѣ Р. X., и въ которомъ путешественникъ смѣшивается съ поэтомъ и историкомъ, не было путешествій, дѣйствительно* заслуживающихъ сіе названіе, какъ только между христіанами и вообще народами, болѣе или менѣе приближавшимися къ христіанскимъ идеямъ, каковы націи мусульманскія.
Равнымъ образомъ должно сдѣлать исключеніе въ пользу китайцевъ, которые доказали въ своей Шинъ-И-Тіанъ или Исторіи чужестранныхъ народовъ {Сія коллекція, составляющая 72 тома in 8°, китайскими буквами, и которую можно полагать въ 10 томахъ in 4° нашими, можетъ быть современемъ будетъ переведена на французскій языкъ, и вѣроятно тогда границы древней географіи значительно распространятся, Піанъ-И-Тіанъ составляетъ часть Ку-Кин-Ту-Шу литературной энциклопедіи въ 6,000 томахъ.}, что издавна совершали большія путешествія; ибо цитуютъ имена многихъ навсегда исчезнувшихъ народовъ, между коими странствовали назадъ тому двѣ тысячи лѣтъ!
Несмотря на то, если мы будемъ искать первыхъ письменныхъ свидѣтельствъ географическихъ понятій и первыхъ преданій о путешественникахъ, то найдемъ ихъ у всѣхъ древнихъ народовъ. Санскритская литература представляетъ боговъ индійскаго Олимпа, посѣщающихъ страны, орошаемыя Гангесомъ; и сія совершенно небесная поэзія открываетъ намъ первобытныя чудеса земного шара. Одинъ изъ фактовъ самыхъ древнѣйшихъ представляетъ памятники египетской живописи, недавно открытые Шамполіономъ младшимъ, гдѣ между людьми дикими изображены люди нашего племени, влекомые въ рабство, и отцы тѣхъ, кои нѣкогда должны были горделиво возсѣдать на пирамидахъ, нагіе, обремененные цѣпями, подобно тѣмъ индійцамъ, кои, назадъ тому три вѣка, были представлены Изабеллѣ и Фердинанду. Явно, что египтяне путешествовали. Это доказываетъ какъ сей фактъ, такъ и другія открытія, повидимому не столько важныя, но тѣмъ не менѣе убѣдительныя {Теперь можно видѣть въ Парижскомъ Музеѣ японскія вазы, возобновленныя египтянами и привезенныя младшимъ Шамполіономъ.}. Кто скажетъ намъ, куда дѣвались сіи разсказы о русоволосыхъ дикаряхъ, коихъ въ то время находили посреди суровой оледенѣлой земли, объ этихъ людяхъ безъ одѣянія, безъ крова, кои, нынѣ будучи властителями міра, читаютъ свое происхожденіе на гробахъ тѣхъ, кои нѣкогда называли себя также повелителями земли! Странный результатъ путешествій, преемственно слѣдовавшихъ другъ за другомъ! Любопытство человѣка такъ живо, жажда знанія такъ сильна въ немъ, что, дабы пріобрѣсть хотя слабыя права на историческое происхожденіе, онъ перерываетъ болѣе обломковъ, нежели сколько древность нагромоздила камней, дабы завѣщать вѣкамъ свою славу!
Но самое важнѣйшее путешествіе изъ всѣхъ, скрытыхъ отъ насъ во мракѣ временъ, есть, безъ сомнѣнія, путешествіе, совершенное тѣмъ богодухновеннымъ мужемъ, который, вырвавшись изъ Мемфиса, извелъ въ пустыню цѣлую націю, бесѣдовалъ лицемъ къ лицу съ Богомъ, далъ народу своему религію какъ законодатель и, наконецъ, утомленный великимъ дѣломъ, приготовившимъ новыя судьбы міру, испросилъ себѣ дозволеніе опочить смертнымъ сномъ на вершинѣ горы невѣдомой. Пятокнижіе есть письменный памятникъ сего великаго путешествія; и, чудное дѣло! ежели мы перейдемъ отъ него къ историку, который съ самымъ неутомимымъ терпѣніемъ разыскивалъ въ наши дни происхожденіе народовъ, то сія священная книга и въ историческомъ отношеніи пріобрѣтаетъ ту же важность, какую придаютъ ей религіозныя вѣрованія. Шлоссеръ нашелъ въ ней первыя начала всѣхъ хронологій.
Греки, кои такъ удачно передали намъ черты различныхъ народовъ, -- греки представляютъ самыя поэтическія и самыя занимательныя извѣстія о древнихъ временахъ: и превосходнѣйшій изъ географовъ, Малте-Брюнь, въ Иліадѣ и Одиссеѣ искалъ свѣта, дабы озарить понятія древнихъ о первобытномъ таинственномъ мірѣ, гдѣ пребываніе людей почти смѣшивалось съ жилищемъ боговъ.
Платонъ ли выдумалъ Атлантиду? Или это было древнее извѣстіе, сохраненное преданіемъ? Мадера, съ своими разодранными скалами и зеленѣющими холмами, Тенерифъ съ своимъ поднебеснымъ пикомъ, увѣнчаннымъ снѣгами, съ своими прекрасными долинами и плодоносными пригорками, съ своимъ исчезнувшимъ народомъ: не это ли Атлантида? Или, можетъ быть, не должно ли, вмѣстѣ съ Дюпе, искать сей таинственной страны въ земляхъ, кои называются теперь Новымъ Свѣтомъ и понынѣ представляютъ удивленнымъ взорамъ развалины, столько-же, можетъ быть, древнія, какъ и развалины Египта? Мы не безъ намѣренія сдѣлали здѣсь этотъ вопросъ; мы заговорили о самомъ чудномъ и самомъ древнемъ преданіи, въ ту минуту, какъ оставляемъ таинственныя воспоминанія о миѳологическихъ путешествіяхъ, дабы приступить къ путешествіямъ письменнымъ, философически смѣшивающимся съ исторіей.
Сначала я воздамъ должную дань удивленія простотѣ греческихъ писателей, ихъ благородству даже въ самыхъ заблужденіяхъ; въ нихъ есть какая-то поэтическая и вмѣстѣ важная философія, зависящая отъ климата, мѣстъ и природы, ихъ окружающей; но ихъ личность исчезаетъ предъ величіемъ событій, о коихъ они повѣствуютъ; это не скитальцы, гоняющіеся за приключеніями, ищущіе только эффектовъ; изображеніе внѣшняго человѣка и его твореній замѣняетъ у нихъ движенія и восторги души. Геродотъ, Страбонъ, Діодоръ Сицилійскій, Павзаній, эти свѣтила древности, съ сановитостью, до излишества оффиціальною, водятъ васъ по народамъ, коими были окружены; ихъ презрѣніе къ варварскимъ племенамъ выказывается слишкомъ рѣзко; имъ нужны были только обычаи, рѣдко мысли; они столько учены, что не могли быть простодушными; столько важны, что трудно быть съ ними въ сочувствіи. Пріятно видѣть Неарха, устремляющагося къ Инду; но какая философическая идея была слѣдствіемъ столь отважнаго путешествія, въ продолженіе коего цивилизація внутренней Азіи, уже и тогда древняя, представила взорамъ чужестранцевъ общественную жизнь, совершенно для нихъ новую? Невольно покушаешься думать, что надо пройти много степеней гражданственности, прежде чѣмъ нравственная личность народовъ совершенно откроется путешественникамъ.
Павзаній, который и хронологически находился уже очень далеко отъ отца исторіи, первый между древними заслуживаетъ названіе путешественника въ собственномъ смыслѣ. Но какъ сухо въ немъ поэтическое чувство среди одной изъ самыхъ поэтическихъ странъ земли! Что касается до философіи, то, какъ было уже замѣчено, онъ раздумывается иногда весьма важно, какое выбрать изъ двухъ преданій, кои оба равно кажутся нелѣпыми; трудно также забыть, что у него цѣлыя три главы посвящаются описанію какого-нибудь сундука. Со всѣмъ тѣмъ, когда читаешь его, то въ умѣ остается впечатлѣніе благородное, важное, отчасти монотонное, и, безъ сомнѣнія, происходящее отъ той прекрасной природы, которая всегда находилась предъ его взорами и которая такъ тѣсно связывается съ архитектурою, созданною по ея образцу, совершенно для внѣшней жизни.
Но возвратитесь нѣсколькими годами назадъ и посмотрите между римлянами на Тацита, путешественника съ душою мощною, съ умомъ проницательнымъ: онъ былъ у германцевъ {Я знаю, что путешествіе сіе не есть строго доказанная истина; но какъ отъ 89 до 93 года нашей эры неизвѣстно, что дѣлалось съ Тацитомъ, то лучшіе біографы допускаютъ вѣроятность путешествія его, въ сіе время, къ народамъ, кои онъ описывалъ.}. Изображая ихъ обычаи, онъ является въ равной мѣрѣ поэтомъ и историкомъ: онъ говоритъ нѣсколько словъ Риму, который въ то время составляетъ цѣлый міръ, и угнетенная нація предстаетъ съ своимъ истиннымъ характеромъ твердаго, мужественнаго величія! Человѣкъ, рукою столь вѣрною изобразившій ужасныя преступленія своихъ соотечественниковъ, отдыхаетъ среди суровыхъ добродѣтелей дикаго народа. Но между тѣмъ личность сего народа не вполнѣ ему открыта: и хотя доселѣ ссылаются на его свидѣтельства, но въ XIX вѣкѣ древнихъ германцевъ знаютъ гораздо лучше, чѣмъ зналъ ихъ Тацитъ. Онъ составилъ себѣ въ крупныхъ чертахъ идеалъ жизни дикой; и сей идеалъ запечатлѣнъ такою истиною, что ко всѣмъ младенчествующимъ народамъ. различнымъ по происхожденію и характеру, можно приложить сіи общія черты, въ коихъ изображены первобытныя добродѣтели, но которыя, не выражая оригинальнаго типа извѣстной націи, могли быть достаточными для древности, а для насъ уже недостаточны.
Спросите у Цезаря словечко среди его побѣдъ: онъ скажетъ вамъ съ такою благородною простотою, что вы будете глубоко тронуты. Путешественникъ-завоеватель совершенно исчезаетъ въ разсказѣ; его очерки быстры, взгляды глубоки; у него поэзіи больше въ цѣлости мысли, чѣмъ въ выраженіи. Однакожъ мы очень мало знали бы древнихъ Галловъ, еслибъ у насъ были только одни комментаріи Цезаря.