Если назвать еще Анну Константиновну Ложкину, вдову лѣтъ сорока, съ ея тремя дѣтьми,-- то вотъ и вся наша община. Анна Константиновна -- хохлушка, съ синими глазами, съ простодушіемъ и добротой небеснаго ангела и со страннымъ, типичнымъ умомъ женщины, который есть чуткость, ясновидѣніе и ограниченность въ одно и то же время. Одинъ случай съ нею оказалъ большое вліяніе на мои чувства къ Пантелею: когда Анна Константиновна вступила въ общину, у нея были роскошныя русыя косы, какихъ я, кажется, больше уже никогда, не видывалъ. Но немного погодя послѣ затѣяннаго Пантелеемъ разговора на тему объ отличіи женскаго наряда и прически отъ мужского, которое направлено къ пробужденію у мужчинъ чувственности,-- послѣ этого она остригла свои косы. Стригъ по ея просьбѣ Наумъ, и когда волны русаго шелка, отдѣленныя отъ круглой хохлацкой головы, оставались на грубыхъ рукахъ Наума Марковича, у меня было впечатлѣніе казни и шельмованія... Послѣ операціи Анна Константиновна горько "нышкомъ" ревѣла, два дня ходила съ красными глазами и немного конфузилась, точно ее оголили. Въ другой разъ она долго плакала и рыдала, когда хоронили Васю, а больше за два года я не замѣчалъ слезъ на ея глазахъ; хохотала же она весьма часто, много и премило.
-----
Зимній вечеръ... Мы всѣ въ сборѣ въ длинной и низкой, съ землянымъ поломъ, комнатѣ, нашей мастерской. Вася придѣлываетъ головки къ старымъ голенищамъ. Наумъ Марковичъ и Водоносъ за столярнымъ верстакомъ, пилятъ, строгаютъ -- дѣлаютъ буфетный шкафъ на заказъ въ городъ. Пантелей читаетъ вслухъ книжку. Пелагея Ильинична, съ компрессомъ на головѣ, слушаетъ, лежа на деревянной кушеткѣ. Александра Карловна накладываетъ заплату на старую бумазейную мужнину рубаху. Анна Константиновна сидитъ напротивъ чтеца и внимательно слушаетъ, повидимому, живо воспринимая читаемое и ея милое лицо то и дѣло мѣняетъ выраженіе. Я думаю о чемъ-то своемъ и слушаю невнимательно. Талызинъ что-то пишетъ. Онъ при какомъ угодно шумѣ, вообще, при всякихъ условіяхъ можетъ читать, писать, думать -- необыкновенно крѣпкая голова! Большая висячая лампа "молнія" горитъ надъ Васинымъ верстакомъ... Въ комнатѣ неуютно... На полу валяются обрѣзки кожи, масса стружекъ, всякій соръ. По угламъ прячутся и вздрагиваютъ тѣни. Въ окна дуетъ -- они плохо прилажены. Кричатъ разомъ два или три -- не разберешь -- сверчка. Лиля, почти у всѣхъ у насъ суровыя, изможденныя, усталыя...
Когда въ такую ночь блуждаешь гдѣ-нибудь въ снѣжной степи и сидишь въ саняхъ, подъ тулупомъ, захваченный метелью, и если тутъ же сидитъ рядомъ и жмется къ тебѣ добрый и близкій товарищъ, простая душа,-- то не чувствуешь себя одинокимъ! И эта метель, и эта вьюга, и вся грозная природа лишь тѣснѣе сближаютъ и связываютъ жуткой, но крѣпкой связью двухъ, изолированныхъ отъ міра, но имѣющихъ цѣлый міръ другъ въ другѣ... А здѣсь мнѣ одиноко, и душа моя томится невыносимой грустью, которую я тщетно подавляю въ себѣ. Я чувствую, что мы здѣсь исполняемъ какой-то долгъ, что онъ насъ прикрѣпляетъ къ мѣсту, а исчезни долгъ, -- мы въ тотъ же день разлетимся по бѣлу свѣту въ разные концы...
... "Когда его вынули изъ петли, онъ былъ уже мертвъ"...-- умиленнымъ голосомъ заканчиваетъ Пантелей чтеніе, кладетъ брошюрку "Посредника" на полку и поднимаетъ на лобъ очки. Пелагея Ильинична нервно и часто вздрагиваетъ; Анна Константиновна, очевидно невольно, улыбается: ее восхищаетъ художественность описанія, и этому чувству она безсознательно улыбается, но... послѣдняя фраза прозвучала, голосъ чтеца замолкъ, она спохватывается и, сама себя пугаясь, уничтожаетъ улыбку: разсказъ вѣдь кончается самоубійствомъ. Вася взволнованъ и съ особеннымъ ожесточеніемъ вколачиваетъ гвозди въ каблукъ... Наумъ Марковичъ качаетъ головой: не то съ сожалѣніемъ, не то съ укоризной по адресу самоубійцы.
-- Пантелей Семеновичъ,-- нарушаетъ Вася воцарившуюся тишину,-- мое мнѣніе, если вы примѣрно замѣтили, что человѣкъ самъ себя жизни рѣшаетъ, вѣшается, чи втопляется, то по совѣсти надо его тащить, хоть за волосья, хоть силомъ. Правду я говорю? Вѣдь если по совѣсти...
-- "По моему,-- перебиваетъ Наумъ Марковичъ,-- мы не имѣемъ права вмѣшиваться. Я могу его уговорить, но насильно спасать нельзя.
-- Ну, вы скажете, уговаривать,-- передразниваетъ Вася,-- онъ въ петлѣ виситъ, очи на лобъ вылѣзли, а вы начнете его уговаривать...
-- Нѣтъ, Вася, подожди, это очень просто: самоубійство -- зло? Отвѣчай.
Ну, зло, искоренятъ надо зло...