-----

Въ общинѣ, гдѣ я поселился съ цѣлью заниматься ручнымъ трудомъ, кромѣ меня и Талызина, было еще семь человѣкъ, не считая дѣтей и частыхъ посѣтителей, изъ которыхъ иные живали у насъ по недѣлямъ, мѣсяцамъ и больше, а затѣмъ оставляли насъ. Съ ними я провелъ вмѣстѣ три года... Вотъ: закрылъ глаза -- и вижу ихъ и слышу... Милые мои враги!

Емельянъ Водоносъ. Мужиковатаго вида, тщедушный, но очень выносливый. Открытый взглядъ, простая рѣчь, короткими фразами, всегда спокоенъ и работаетъ, мурлыча про себя какую-то пѣсню, все одну и ту же. Въ его наружности самое характерное -- затылокъ: непомѣрно длинный, сухой и крѣпкій, свидѣтельствующій о желѣзной волѣ. Мы, общинники, всѣ вегетаріанцы, но Водоносъ выдѣляется среди насъ тѣмъ, что за исключеніемъ хлѣба ѣстъ только сырые продукты: капусту, огурцы, морковь и т. д. Такъ онъ поступаетъ для того, чтобы пріучиться при различныхъ перемѣнахъ не вздыхать, какъ онъ выражается, "по родной кухонькѣ". За всѣ три слишкомъ года совмѣстной жизни я не помню ни одного дня, когда бы онъ ни работалъ съ утра до вечера, причемъ его работа, обыкновенно, самая тяжелая и непріятная. Не помню также, чтобы онъ хоть разъ проявилъ раздраженіе или гнѣвъ къ кому-либо. Онъ много молчитъ.

Прямая противоположность -- его жена, Пелагея Ильинична. Самое прекрасное въ ея наружности -- огромные, мечтательные глаза съ немного растеряннымъ и, какъ будто, истерическимъ выраженіемъ. Она мала и вертлява, говоритъ много, быстро, почти всегда отвлеченно и нѣсколько туманно. Ея разговоръ, я замѣчалъ, способенъ быстро утомить свѣжаго человѣка. Она хватается за всякую работу, но тотчасъ устаетъ,-- очевидно, нервами -- блѣднѣетъ, теряется и подавляетъ слезы. На всѣхъ, кромѣ мужа, котораго она боготворитъ -- и даже побаивается, она дѣйствуетъ нервирующимъ образомъ. Мужъ ея почти что не замѣчаетъ и только, когда видитъ, что она окончательно выбилась изъ силъ, спокойно говоритъ:-- брось, ступай полежи.-- Если это самое скажетъ кто-нибудь другой,-- неизбѣжно начнутся длинныя объясненія и отвлеченные разговоры на тему: если я не поработаю, мою работу будетъ дѣлать другой, и создастся неравенство, и т. д.; мужу же она тотчасъ робко повинуется, идетъ и ложится, иногда на полдня... За три года мужъ ей худого слова не сказалъ.

Пантелей Семенычъ Гусаковъ, человѣкъ, съ которымъ у меня связано много тяжелыхъ воспоминаній... Какъ мы ни хитрили, и какъ самъ онъ ни старался не казаться главой, но онъ былъ главой нашей общины... Я подвожу итоги, и не слѣдовало бы въ этотъ сумеречный часъ моей жизни вносить личное раздраженіе, но. вижу, что мнѣ этого не избѣжать, а я хочу дать себѣ волю хоть разъ въ жизни. Пантелей человѣкъ умный и способный, слова нѣтъ, но -- прости меня Богъ -- я не люблю его! Онъ мнѣ напоминаетъ типъ странника изъ неискреннихъ, которые даже икаютъ не просто, а непремѣнно съ послѣдствіемъ -- ох-хо-хо, Господи, владыко живота моего! Онъ и по виду похожъ на странника: ростомъ высокъ, слегка сутулъ и широкъ въ плечахъ. У него великолѣпная волнистая борода и лысый лобъ, а выраженіе глазъ -- странное: въ нихъ постоянная готовность къ ласкѣ и вмѣстѣ -- къ острой вспышкѣ скрытой ненависти. Такое выраженіе бываетъ у недобраго человѣка, когда онъ, держа за спиной розгу, манитъ къ себѣ ребенка конфеткой...

Не часто, разъ въ два-три мѣсяца, онъ, дѣйствительно, поддается дикой вспышкѣ безобразнаго гнѣва. Въ одну изъ такихъ минуть онъ швырнулъ ножомъ въ свою жену, Александру Карловну Шлезинъ, но тотчасъ спохватился, мычалъ и кусалъ себѣ кулаки. Жена не любитъ и не боится его, иногда, послѣ дикихъ ссоръ, покидаетъ его на недѣлю и больше, но затѣмъ опять возвращается. Дѣтей у нихъ нѣтъ,-- и чѣмъ объяснить эти ея возвращенія -- я не знаю. Александра Карловна отличная хозяйка. Какъ она относится къ нашимъ убѣжденіямъ -- трудно сказать, такъ какъ она или молчитъ, или говоритъ только по поводу веденія нашего хозяйства. Мнѣ кажется, что наши убѣжденія ея не трогаютъ, или она ихъ не знаетъ и знать не хочетъ, живетъ съ нами, т-е. съ мужемъ по семейной нѣмецкой, такъ сказать, инерціи и въ интересахъ хозяйства, которое безъ нея пойдетъ дурно.

Вася Малина, безконечно милый юноша! Онъ страшно худъ. Его лицо -- это сухой, обтянутый кожей, костякъ, съ высунувшимся носомъ и такимъ же подбородкомъ и съ огнемъ кирпичнаго румянца на скулахъ. Но на этомъ лицѣ свѣтятся чистотой и вдохновеніемъ сѣрые экзальтированные глаза. Онъ сапожникъ -- у него-то я и выучился этому ремеслу. Сучитъ ли Вася дратву, обрѣзываетъ подошву или вколачиваетъ шпильки, -- окликнете его, и по его глазамъ вы поймете, что работа занимала только его руки, не больше. Говоритъ онъ страстно, пѣвучимъ, высокимъ со срывами, и звенящимъ голосомъ, порой маловразумительно, и всегда при этомъ волнуется. Онъ самый нетактичный изъ всѣхъ общинниковъ. Полиція посѣщаетъ насъ часто, и каждый разъ происходитъ исторія съ Васей. Во время обыска онъ пробуетъ сдержать себя, но немного погодя срывается съ мѣста и, размахивая сапогомъ или молоткомъ, звенитъ:

-- Вы, по совѣсти, въ римскій легіонъ поступайте на службу! Къ Пилату, къ Пилату! Мы васъ трогаемъ? Я могу вамъ всѣмъ сапоги за спасибо сдѣлать, по совѣсти, а вы пришли съ шаблями и леворверами евангелью арестовать. Это у васъ называется по совѣсти?!.

При этомъ онъ еще сильно кашляетъ и въ общемъ, какъ я замѣчалъ, производитъ своей аттакой большое впечатлѣніе... Водоносъ въ шутку называетъ Васю такъ: -- хохолъ царя небеснаго. Наши женщины-общинницы, и даже Александра Карловна относятся къ нему съ оттѣнкомъ нѣжнаго участія... Впрочемъ, вмѣстѣ мы прожили всего одинъ годъ,-- Вася умеръ отъ чахотки.

Черный, лохматый, съ бѣгающими желтоватыми глазами и толстыми губами, Наумъ Марковичъ Браверманъ, столяръ. Онъ меня выучилъ также и столярничать. Наумъ выдѣляется среди насъ тѣмъ, что ему все ясно. Что для другихъ составляетъ еще вопросъ и сомнѣніе, ему рѣшительно все ясно, потому что онъ большой догматикъ. Такіе люди, какъ онъ, рѣдко испытываютъ сомнѣнія: достаточно имъ усвоить какой-нибудь принципъ, будетъ ли это любовь къ ближнему, или совершенствованіе, принципъ непротивленія, или классовой борьбы,-- какъ уже вся жизнь представляется имъ частностями единой теоріи, вытекающей изъ единаго принципа. Онъ большой и нетерпимый спорщикъ и такъ всегда увѣренъ въ своей правотѣ, что несогласіе съ нимъ принимаетъ либо за упрямство, либо за глупость и недомысліе. Зло міра онъ искренно считаетъ легко устранимымъ недоразумѣніемъ, и послѣ разговора на религіозную тему съ какимъ-нибудь, снисходительно слушающимъ его, мужикомъ,-- говоритъ:-- еще одна-двѣ бесѣды, и онъ нашъ.-- Пантелей считаетъ его нашимъ лучшимъ общинникомъ, а Наумъ Пантелея -- образцомъ почти совершеннаго человѣка...